Новое время #44, 2006 г.

Валерия Новодворская

Права для бедных

Надежда умирает последней. Поэтому бунтарские умы нашей интеллигенции, с ужасом наблюдающей за полной общественной прострацией, радостно выстроили целую пирамиду гражданского возрождения на базе акций дольщиков; льготников; противников реформы ЖКХ; противников всяческих реформ вообще; праворулящих автомобилистов и автомобилистов, которые против автогражданки. Беда вся в том, что пирамида – она и есть пирамида, и кончается, как всякое движение обманутых вкладчиков и других соблазненных и покинутых халявщиков, крахом, катастрофой. «Протест социальный – открытие себя для себя самого»? Прав ли Евгений Евтушенко? Возможно ли с помощью социального протеста построить гражданское общество? Переходит ли социальный протест, как более низменный, в высокие слои гражданской атмосферы? Боюсь, что нет. Гражданские права и права социальные даже расписаны по разным пакетам: пакт о гражданских и политических правах и пакт о социально-экономических правах. И понятно, почему такое разделение. Гражданские и политические права имманентны гражданину, их полагается каждому «от пуза». А социально-экономические сверх какого-то минимума – что успеешь промыслить. Бессмертное либеральное изречение, куда на русской почве уместились фон Хайек, Фридмен, Рюэф и еще для Мизеса место осталось: «Как потопаешь, так и полопаешь». Если внимательно присмотреться к нашим протестующим, то самым привлекательным, конечно, окажется автомобильный протест. Все-таки собственники, иногда даже средний класс. Купили машину с правым рулем, а ее почему-то запрещают. Вот и привязывают белые ленточки. Или та же история с автогражданкой. Ленточки и сигналы. Один раз даже защитили жертву произвола: вызволили из тюрьмы ни в чем не повинного автомобилиста, случайно оказавшегося на пути машины того нетипичного сибирского губернатора-юмориста.

И власть уступает: не принципиальный вопрос. Плохо другое – решив утилитарный вопрос, автомобилисты разъезжаются по своим гаражам. Без последствий в виде акций в защиту своих же политических прав и свобод. Поездить бы в защиту национального гимна. Или в защиту Ходорковского. Или за право избирать губернаторов. Или против репрессий, которым сейчас подвергаются грузины. Автомобильное движение существует давно, от Клуба автомобилистов Виктор Похмелкин избрался в Думу. Такая была хорошая идея у Сергея Юшенкова и Виктора Похмелкина: клуб поддержит «Либеральную Россию», а «ЛР» просветит клубменов, российские автомобилисты вольются в ряды оппозиции и покатят в либеральное будущее. Ничего похожего не произошло. «Либеральная Россия» скончалась, не востребованная собственниками транспортных средств. Количество колес не перешло в качество гражданского сознания.

Правда, автомобиль виртуально возник еще один раз уже в чисто гражданском проекте, однако с какой-то неожиданной стороны. Это было, когда в пику правому маршу демократы организовывали антифашистское шествие. Тогда молодые люди, получившее хорошее образование, имеющие неплохую работу и самые западнические убеждения, решительно отказались тащиться к Соловецкому камню пешком, в холодную зимнюю пору, по лужам, смешанным со льдом. Они выразили желание ехать на иномарках, повесив лозунги на теплые машины. А так как своих иномарок у них еще не было, они вообще никуда не пошли. Но этот случай едва ли свидетельствует о росте гражданского сознания.

Обманутые дольщики «Властелины» хотели задарма получить машины и требовали, чтобы государство или оплатило убытки, или выпустило мошенницу, которой им хотелось поверить еще раз. Та же история с Мавроди. Они-то сидели, а денежки, естественно, не пошли. И вот наши ростки гражданского общества идут на социальный протест с вопросом: «А куда смотрело государство?»

Все деятельные участники «лохотронов» и жертвы лохотронщиков (от уличных наперсточников, обещающих телевизор, до акул типа Мавроди, «Властелины» и строительных шакалов) проявляют гражданские потенции в одном ключе: не отвечают за себя и свои деньги. Когда же мы научимся стоять на собственных ногах?

Самое же безотрадное явление – это, конечно, льготники. Они успешно остановили реформу социальной системы, и я никогда не забуду мощного старика с красным бантом, который дубиной со зверским выражением лица колотил по чужому «мерсу». Никогда те, кому не хватает еды, или жилья, или одежды, не инициировали никаких движений за гражданские права. Стачки, профсоюзы и красные революции типа кубинской, китайской или российской – вот чем это кончается. Гражданское общество строят те, кому не хватает свободы, кто способен сам себя кормить и одевать. Возьмите Англию. Ее Великую хартию вольностей в 1215 году добыли бароны, навеки лишившие корону возможности идти по абсолютистскому пути. А йомены, свободные земледельцы, тоже не покушать просили: в 1265-м они получили палату общин. А восстания луддитов и Уота Тайлера так и остались тупиковыми ветками. Американскую революцию делали плантаторы Вашингтон и Джефферсон, юрист Патрик Генри, философ и ученый Франклин. И «Бостонское чаепитие» было устроено не от бедности, а из принципа: «Не будет налогообложения без собственного законодательства».

Когда третье сословие во Франции под руководством Сиейеса, Мирабо и Лафайета в 1789 году ушло в зал для игры в мяч принимать Декларацию прав человека и гражданина, оно шло за политическими правами – такими же, как у клира и знати, а денег у него уже тогда было поболе. Это жирондисты дали Франции ее Национальную ассамблею. А Жакерия не дала ничего. Парижская беднота породила только «вязальщиц гильотины» и санкюлотов, погромщиков и убийц.

А на Руси социальные движения всегда жались к царям. Свобода кончилась у нас тогда, когда Дмитрий Донской запретил боярам из дружины переходить к другим князьям. Голодные при Иване Грозном шли в опричнину: грабить и убивать «земщину» и тех же бояр. Это низы помешали «верховникам» князя Голицына навязать конституцию Анне Иоанновне. Это голодные и рабы добили страну под руководством большевиков.

Посмотрите на Пушкинскую площадь или Соловецкий камень. Там часто стоит жалкая кучка интеллигентов. Они не просят ни хлеба, ни льгот, ни жилья. Они требуют свободы. На них нет клейма вечного социального проклятия халявы и иждивенчества. Надежда на них.