Новое время #42, 2006 г.

Валерия Новодворская

Слово и дело

Российская журналистика, как очень многие вещи от гимназий до балов, была создана Петром. В той мере, в какой вообще автократ и реформатор в одном флаконе эту журналистику себе представлял. Сначала Петр увлекся, все делал сам, а потом передал игрушку сподвижникам. Дело было нехитрое: перечень событий без всяких трактовок и версий. Елизавета предпочитала театр, Екатерина – энциклопедии и толстые книги. А при Анне Иоанновне уж точно было не до журналистики. Самодержавие было слишком сакрально, слишком однозначно, каменный груз чудовищной, огромной державы не способствовал резвости и игре умов.

Журналистика в России развивалась плохо. И началась она как тамиздат. «Колокол» и «Полярная звезда» были раскованны, свободны, но, как любое эмигрантское издание, страстно- дидактичны. Этакая памфлетная журналистика. Кстати, девизом герценовского издания были бессмертные слова, воскрешенные перестройкой: «Где не погибло Слово, там Дело еще не погибло». А в начале нашей истории журналистики, при Петре, «Слово и дело государево» – это была такая форма доноса. Как крикнешь, сразу все поймут, что знаешь нечто важное и хочешь настучать. И официальные лица ведут тебя в официальный подвал и начинают вести официальный допрос. Бывало, что и под пыткой. «Доносчику – первый кнут» – это тоже российская формула.

Очень быстро «Слово» отделилось от государя и государства и сделалось достоянием «изменников царю и Отечеству» вроде Герцена и Огарева, а потом – достоянием культурных и свободомыслящих людей, дистанцировавшихся от престола и от государства (в лучшем случае). В ведении же государства остались «дела». При Александре I кое-какая малотиражная пресса в России завелась, в николаевский ледниковый период увяла, а великие реформы Александра II вызвали к жизни целый букет изданий – от реакционных, где сотрудничал Катков (что- то вроде гибрида из сегодняшних Леонтьева и Третьякова), до прогрессивных вроде «Современника» и «Отечественных записок», изданий фрондерских.

Как-то так сразу получилось, что самодержавие, православие и народность оказались сами по себе, а интеллигенция и прогрессивная журналистика – сами по себе. Что до официоза, то с катковских времен сладкая патока хвалебных газетных речей воспринималась, по очень удачному выражению Виктора Шендеровича, как целая череда «Ведомостей холопа», где название может меняться, а холопство пребывает вовеки. Приличные люди за журналистику это не держали. А ее судьба в России была тяжела. 2000 экземпляров – это был хороший тираж для серьезного свободомыслящего издания. Для «Речи», например. У правых либеральных изданий вроде кадетских была слишком узкая аудитория. Интеллигенции было мало, а жандармов, нигилистов, охотнорядцев, неграмотных рабочих и крестьян – много.

Помните купринский рассказ «Черная молния»? Где то ли попечитель, то ли директор реального училища предлагает учителю или перестать выписывать безобидный, нейтральный «Биржевик» (то есть «Биржевые ведомости»), или «предаваться чтению революционных изданий в другом месте». Печать была чем-то подозрительным для чиновников и для верховной власти. Глухое, упорное недоброжелательство. Печать была чужой, лишним ртом, хотя кормила себя сама. Но мер воздействия было немного. Помните рассказ Чехова «Елка»? Что там нашел для себя бедный журналист? Штраф, судебный процесс за диффамацию, десять суток ареста, закрытие издания. Александр III, недостойный сын реформатора, добил «Отечественные записки». Только вот одного быть не могло: трупа Некрасова или Салтыкова-Щедрина в пять часов вечера в собственном подъезде, и чтобы рядом лежал «смит-вессон». А государь император чтобы сказал прилюдно, что убийство Щедрина даже вреднее его творчества. Все-таки был воспитанный человек.

Советская эпоха загнала журналистику опять в сам- и тамиздат, не считая иностранных репортажей Стуруа, Стрельникова и других международников, с удовольствием освещавших живую жизнь Запада и посылавших заметки к нам, на советское кладбище. Маленький оазис в «ЛГ». Но только никакой политики, одни семейные и домашние ценности. И социальный контекст. Примерно тот же формат, что и у канала «Домашний». Что там сказали А. Венедиктову и С.Сорокиной, когда им указали на дверь? Что они пытались спрятать в цветах какую-то пушку? То есть надругались над домашними и семейными ценностями, открыв за ними вражеские политические выпады? Надо было приглашать гостей поглупее.

Кто-то становится советским журналистом добровольно и спрашивает Путина об отношении к блондинкам. Кого-то приходится гнать от Останкино до Арбата, как команду Киселева. Но и это еще не все. Лариса Юдина перешла дорогу К. Илюмжинову, Дмитрий Холодов мешал генералам из Минобороны. Не Ельцину – Ельцин разрешал все, даже предательство. Когда кое-кто из журналистов в 1996-м решил менять его на Лужкова… Но не стало этой каменной стены, и возникла ситуация, когда последовательно тушат все огни и гасят все свечи. Триумфальное шествие тоталитаризма по каналам, по газетам, по сайтам. Старый НТВ, старый REN ТV, ТВ-6, ТВС, «Московские новости», «Общая газета», «Столица», «Огонек», «Русский курьер», «ЛГ», интернет-издание «Чечен- пресс», «Итоги»… Мартиролог. От поражения – к поражению. Но когда начинают с трупов изданий, дорога ведет к мертвым телам журналистов, которые не были своими до 1917 года и стали прямо-таки врагами после этого рубежа. Что там говорили о буржуазной прессе простодушные обыватели города Старгорода где-то в 1927-м на своем трамвайном празднике? «Гиены пера, шакалы ротационных машин…» Это про чужую прессу, свободную. Своя-то уже была на том свете.

Я знала, что мне это еще пригодится. Не знала только для чего. Стенограмма встречи президента В. Путина с родственниками экипажа подводной лодки «Курск». Тайно сделанная, без цензуры. С помощью немецкой RTL. В. Путин там говорит замечательные слова про НТВ и вообще журналистов.

«Телевидение? Значит, врет. Там есть на телевидении люди, которые сегодня орут больше всех и которые в течение 10 лет разрушали ту самую армию и тот самый флот, на которых сегодня гибнут люди. Вот сегодня они в первых рядах защитников этой армии. Тоже с целью дискредитации и окончательного развала армии и флота! За несколько лет они денег наворовали и теперь покупают всех и вся! Законы такие сделали!» В этих словах – настоящее, большое человеческое чувство. Ненависть. Беспредельная ненависть к недолгой ельцинской свободе, к этим «страшным» 10 годам, к НТВ, журналистам, пацифистам, демократии. И то же он сказал, по сути дела, над разверстой могилой. И про то, что убийство Ани вреднее ее вредных статей. И про то, что ее разоблачения творящегося в Чечне, способные перевернуть душу, остановить войну и зачистки, заставить Запад взяться за Путина, а Путина – взяться за свою администрацию в Чечне, не имели ровно никакого веса. То есть на них никто не обращал внимания, и первый – президент. И про внешние силы, совершившие «ритуальное» убийство, дабы дискредитировать страну. Холодные, тяжелые слова. Как вода, сомкнувшаяся над «Курском». Как земля, которую бросали на Анечкин гроб.

Нет смысла искать на брошенном пистолете отпечатки пальцев. «Чистые руки» не оставляют следов. Это гений и злодейство – две вещи несовместные. А злодейство и власть сегодня в России совпадают и совмещаются. До мелочей.