Новое время #34, 2006 г.

Валерия Новодворская

Изображая Достоевского

«Отшумели песни нашего полка, отзвенели звонкие копыта». Это я про классику, естественную среду интеллигенции. Недаром же несчастные режиссеры XXI века на восемь ладов ставят Чехова, Ибсена, Шекспира, Гёте, Сартра, Миллера, Островского, Ануя, Камю. И в театре, и на экране. Нет замены. На экране (особенно на ТВ) в ход идет Достоевский. Версии, ремейки, сиквелы, приквелы. И зрители, и актеры, и режиссеры ведрами черпают из этого бездонного колодца, и, похоже, его не опорожнить. Почему от этого колодезя нельзя далеко отойти, почему нельзя предаться современной тематике и поставить на сцене и в кино современных авторов? Что это? Консерватизм, снобизм, «отрыв от народа и в результате – падение в бездну» (по Мейерхольду)?

Что это такое, я поняла только тогда, когда посмотрела фильм театрального корифея Кирилла Серебренникова, взявшего золото на «Кинотавре» за картину «Изображая жертву». Фильм очень лаконичен и целомудрен, несмотря на ненормативную лексику и сексуальные моменты (открытым текстом). И весь он состоит из следственных экспериментов, которые проводит усталый дубоватый офицер милиции при помощи камеры, хорошенькой милиционерши-оператора Люси и Вали, главного героя, который, собственно, жертву, уже отбывшую в лучший мир, и изображает. Убийцу привозят на место преступления, а жертву ведь не привезешь, правда? Вот Валя, недоросль в картузе с длинным козырьком (в котором он ест, спит, работает, занимается любовью), ее и изображает. А душегубы, которых привозят на экспертизу, очень уж убогие и прозаические. Ни выдумки, ни масштаба. И никакой рефлексии. Они убивают как троглодиты и ведут себя после как троглодиты. Один убивает любовницу в биотуалете, пытается ее расчленить, утомляется пилить кость, бросает «работу» на середине и тупо идет домой, не позаботившись ни об алиби, ни о заметании следов. Рассказывают они о своих преступлениях охотно и подробно, без сожаления и без страха, хотя знают, что за убийство по головке не погладят. Не хватает воображения и интеллекта даже для того, чтобы испугаться и как-то себя выгораживать. Пришел, убил, ушел (даже не убежал), причем ровным шагом.

Некий горец топит в бассейне свою любовницу, которая ему изменяет. Рассказывает он об этом очень охотно и подробно, но без малейшего раскаяния. И так же бездумно, механически наш Валя подыгрывает унылым душегубам. Человеческие жизни тонут в механических деталях. И кажется, что уже не важно, что убил, убил человека, убил из-за пустяков, а важно – как убил, в какой позе находилась жертва, сколько раз ее ударили ножом.

У Антониони есть фильм о депрессии, вызванной пустотой. «Красная пустыня» – так он называется. Но главная героиня мучается, страдает, ищет смысла в жизни, цепляется за любовь, за семью. То же самое в «Отчаянии». Там Монику Витти просто корчит от боли. Вакуум причиняет ей боль. А герои Серебренникова привыкли жить в вакууме. Они спят, едят, работают, занимаются сексом, но при этом все они мертвые, а мертвым не больно. Загробная жизнь в милиции, в кафе, супермаркете, в бассейне и биотуалете, в корейском ресторане и на частной квартире.

Валя образованней своей среды, он учился в университете (непонятно, кстати, почему бросил). Ему нравится издеваться. Он издевается над подружкой, над своим тупым и даже немного дебильным дядей, собирающимся жениться на его овдовевшей матери. Здесь адюльтер лишен тайны и блеска. Отец Вали, моряк, был еще жив, а его брат уже имел роман (даже и не роман, а документальную повесть, написанную скучным, суконным языком). Валя издевается даже над «убивцами» из следственных экспериментов, что иногда доводит их до истерики.

Да, это все близко к Достоевскому, который тоже почти в каждом романе изображает уголовщину. Но герои Достоевского отнюдь не мертвы и не тупы, они трепещут, мучаются, им открываются бездны. Они платят за свои деяния даже не каторгой, не острогом (недаром Порфирий Петрович говорит, что не посадит Раскольникова в острог «на покой»). Они платят адскими муками, рассудком, жизнью. Ставрогин, толкнувший Федьку-каторжника на убийство своей безумной жены и ее мерзкого братца, капитана Лебядкина, вешается. Рогожин, зарезавший Настасью Филипповну, сходит с ума. Князь Мышкин, не сумевший спасти ни одного из персонажей «Идиота», опять впадает в слабоумие. Настасья Филипповна платит жизнью за соблазн, гордыню и грехопадение. Раскольников, убив двух старушек, проходит через страшные терзания духа, звонит в звоночек роковой квартиры, сам на себя доносит и идет на каторгу. Нет у Достоевского развязок «они жили долго и счастливо и умерли в один день». Его герои платят сполна еще в земной жизни.

Они много думают о Боге, их терзания – это муки живой совести, свидетельство самых высоких идеалов, которые они обронили в жизненной грязи. Над житейской суетой, грязью, скверной и преступлением земного беззакония героям Достоевского (и всей русской классики, и даже не только русской) сияет немеркнущий свет. «Если нет Бога, то какой же я штабс-капитан?» – это не единственная угроза. Если Бога нет, то и человека, выходит, нет. А есть тупой автомат без человеческого разума и человеческих эмоций.

В фильме есть такое адское местечко, как корейский ресторан. Там совершается одно из самых бессмысленных убийств: один приятель «пуляет» насмерть в другого уж совсем без повода. И тут появляется Лия Ахеджакова в роли бедной артистки- пенсионерки, которая в дурацком кимоно и в дурацкой прическе должна петь дурацкие романсы в духе Чио-Чио-Сан. И сам ресторан, и его хозяин, и сырая рыба – все это приобретает характер ночного кошмара, nightmare. И нервный срыв случается сразу у двоих: у капитана милиции, которого довели до исступления его эксперименты, и у героини Ахеджаковой, которая убегает прямо в казенном кимоно. А капитан пытается задушить убийцу, ему не хватает смысла, но он нем, безъязык, его ничему не учили, и ужас перед пустотой он может выразить только с помощью мата.

И мы вдруг понимаем: современная литература ужасна тем, что в ней нет ни третьего, ни четвертого, ни пятого измерения, что ее герои не верят ни во что и нет у них бессмертной души. Нет Бога, нет человека, нет идеала, нет смысла жизни, нет культуры, нет человеческого общества. Все ушло на уровень простейших, к инфузориям.

И вот Валя, которого засосала пустота, обещает подружке жениться, и они с матерью и дядей сидят за столом, и все довольны, а потом оказывается, что Валя отравил их всех, и теперь он изображает не жертву, а преступника. Да и его в его ночном кошмаре утопил его отец-моряк.

Смерть у Серебренникова немотивированна и этим особенно страшна. А свободное падение продолжается вечно, потому что без Идеала и Истины нет ни раскаяния, ни искупления.