Новое время #31, 2006 г.

Валерия Новодворская

Кассация через столетие

Московские и питерские интеллигенты жадно читают труд Дмитрия Быкова о Борисе Пастернаке. Собственно, ожидали большего. Когда поэт пишет о поэте… А у Дмитрия Быкова и свои стихи очень хороши. В таком старинном, забытом, восхитительном классическом стиле. Двойственность положения Пастернака, выжившего, не сидевшего, благополучного, но раздавленного ужасом и желанием пережить это свинцовое время, была так велика, что проникла даже в творчество поэта. Не в стихи. Там он абсолютно правдив, это его дом, его стихия, сфальшивить значило бы не просто сподличать – утерять идентичность, свой внутренний код. Лейтенантом Шмидтом Пастернак восхищался совершенно искренне, народниками и народовольцами – тоже. «Но положенным слогом писались и нынче доклады, и в неведеньи бед за Невою пролетка гремит. А сентябрьская ночь задыхается тайною клада, и Степану Халтурину спать не дает динамит».

Это не фальшь, это от сердца. Мальчик из интеллигентной семьи, он был воспитан в пренебрежении к «царскому режиму» и в уважении к политкаторжанам, эсерам, революционерам. Знаю по себе. Я не могу выкинуть из книжного шкафа «Нетерпение» Юрия Трифонова, и я до сих пор не могу считать врагами Желябова, Перовскую, Веру Фигнер. Я тоже выросла на «Андрее Кожухове». А вот чего-то вроде «Двенадцати» у Бориса Пастернака нет. Он не воспевал ни Третий Совнарком, ни Четвертый Интернационал. Ни Сталина, ни Ленина, ни советскую власть. Ни в расстрельные тридцатые и сороковые не написал ничего такого, что могло бы угодить и обеспечить безопасность и дополнительный паек.

Стихи Пастернака чисты. Странным, искусственным исключением стал роман «Доктор Живаго». Мне показалось очень большим просчетом то, что Дмитрий Быков не провел здесь свое журналистское расследование. Почему Юрий Живаго, воплощение самого автора, иногда перестает быть поэтом, интеллигентом, мыслящим существом и вдруг начинает высказываться как на допросе в НКВД, пытаясь кому-то и зачем-то (таким же интеллигентным и старорежимным собеседникам) доказать свою лояльность и даже восхищение советской властью, голодом, лишениями, диктатурой. Живаго и его тесть, в романе отчаянный антисоветчик, вдруг начинают разговаривать так, как будто у них под кроватью сидит сексот: фальшиво, пафосно и нисколько не согласованно со своими обычными мыслями и чувствами. А потом опять рассуждают как нормальные люди. Чего только стоит пассаж Юрия о том, что он гордится тем, что большевики подвергают его лишениям (то есть что он и его семья чуть не умерли в Москве от голода). Или вдруг его странное впечатление от Юрятинской провинциальной библиотеки: люди из народа все здоровые, красивые, в нарядном платье, а местные интеллигенты почему-то застиранные, убогие, с испитыми лицами, неряшливые и обязательно простуженные. А чего стоит дорожная философия Живаго вокруг жареного зайца и спор доктора с едущим на принудительные работы кооператором! Что, мол, «не все стонут», что раз они купили зайца, значит, народ живет в довольстве (деревья не срублены, заборы не распилены). И еще то, что обожающий свою семью Живаго не пытается выехать из СССР, вернувшись в Москву…

Но в этих фрагментах и ключ к разгадке: «А мне жить надо, я человек семейный». Тем паче что Пастернак надеялся опубликовать роман в СССР. Фельтринелли ведь не сразу подвернулся, и вообще опубликовать такое даже со вставками для отведения глаз да без всяких псевдонимов типа «Николай Аржак» – это был, конечно, жест отчаяния. Такой же, как унизительный отказ от Нобелевской премии и слезные мольбы не выгонять его из СССР. Сломленный (слава богу, не на уровне творчества, а на уровне писем «товарищу правительству») Пастернак жил недолго, в 1960-м и умер, затравленный, исключенный из Союза писателей, хотя состоять в этой гнусной лавочке в то время явно не имело смысла.

Вот Юрий Живаго не боялся быть один, не боялся быть изгоем, даже когда пришлось пилить дрова для пропитания. Пастернак оставил негласное завещание, такую молчаливую кассационную жалобу, но Дмитрий Быков прочесть ее не сумел. Как ни странно, эту жалобу прочел, принял к рассмотрению и удовлетворил творческий коллектив фильма «Доктор Живаго»: сценарист Юрий Арабов и режиссер Александр Прошкин. О, как напрасно снобы пренебрегли телевизионным фильмом, кто из-за Олега Меньшикова, кто вообще из-за неприязни к «ящику». А ведь Юрий Арабов – сокуровский сценарист. Они вместе с Прошкиным провели филигранную археологическую работу, раскопали все, как Шлиман – Трою, и явили миру чудо настоящего «Доктора Живаго», не рассчитанного ни на Хрущева, ни на Семичастного (был при Хрущеве такой ретивый глава КГБ). Юрий Живаго наконец договорил все до конца и стал тем, кем ему и положено было быть: русским интеллигентом, просветителем, опоздавшим на философский пароход, отчаянно ненавидящим большевистский асфальтовый каток; не лезущим под этот каток, но и не желающим кланяться этому катку. Он всеми силами души рвется из смрадной клоаки под названием СССР, но отказывается платить за отъезд достоинством и честью, отказывается стать агентом НКВД. Хотя ему и показывают камеру пыток. Но в отличие от Галилея он все равно не отрекается.

У него нет выхода: сначала он, великий врач, моет полы в больнице, потом его гонят и оттуда. Вокруг него ад и фантасмагория: отцы-энкавэдэшники сдают своих детей в детдом или, как спасенный доктором партийный деятель «со стажем», отец Патули, мужа Лары, требуют для нелояльных детей расстрела. Тихий, честный Патуля сначала становится комиссаром и палачом Стрельниковым, а потом жертвой им же созданной диктатуры. А Лара, восхитительная, свободная Лара, француженка, Кармен серых российских будней, никогда бы не стала читать Энгельса и Ленина, чтобы сохранить место учительницы. Ее выгонят, но лгать она не станет. Ее растлитель Комаровский попытается использовать большевиков, но вовремя сбежит от них в Париж. Все они будут в Париже: Комаровский, Катенька, Тоня, ее отец, дети Живаго, его дочка от Лары. А Юрий Живаго увидит их в предсмертном бреду.

Его смерть будет милосердной: лучше умереть в трамвае от инфаркта, чем в подвалах НКВД. Аполлон пожалел своего жреца. Юрий умрет вместе с Россией. Это-то Пастернак смог записать: «Мужчина должен разделять судьбу своего края». А нам останутся стихи и слезы. Мы обольемся слезами над совместным вымыслом Б. Пастернака, Ю. Арабова и А. Прошкина, который достоверней и дороже любой правды. «Но книга жизни подошла к странице, которая дороже всех святынь. Сейчас должно предписанное сбыться, пускай же сбудется оно: аминь».