Новое время #17, 2006 г.

Валерия Новодворская

Горемыкины дети

В Древнем Риме было что-то очень похожее на наши родные палестины. Сначала правили цари, и никто не возникал. От Ромула до Тарквиния Гордого, который зря обидел Лукрецию. На этом кончилась римская монархия, и началась республика. Здесь уже пошли и референдумы на Форуме, и демократические выборы по куриям, и альтернативная исполнительная власть двух консулов, и законодательная власть сената. Собственно, Рим был парламентской республикой. Хотя и она могла впасть в глубокий кризис, как во времена децемвиров. Здесь как раз все виды власти узурпировали законодатели, и снова все сошлось на cherсhez la femme. Только фемину звали Виргиния.

А дальше в Риме возникла проблема с народом, то есть с плебеями. Они обиделись на государство, на патрициев, на консулат, на преторов (это была судебная власть Рима), собрали вещички (ну и копья с мечами и дротиками в том числе) и ушли на Священную гору, откуда собирались брать Рим.

И здесь была найдена спасительная формула. Мятежным плебеям было предложено избирать двух своих представителей, трибунов, а они уж будут о народном благе радеть. Жалованье же им пойдет из римской казны. И это подействовало чудесно. Плебеи вернулись, трибунов избрали, трибуны орали на консулов, консулы шипели на трибунов, они все вместе шли и апеллировали к сенату: Patres conscripti! (О избранные отцы- законодатели!).

Сенат начинал выступать: левые (популяры), правые (оптимисты), центристы, экстремисты (Катилина). День, другой, третий. Консулы шли по делам, а трибуны были очень польщены таким вниманием. А Рим стоял, и дела как-то шли своим ходом. Пока кесари не свернули шею римским свободам и сенат не уподобился Думе во времена единороссов. Но в республиканские времена уже заработала формула: все трибуны сидели на трибунах, а не бегали по улицам и не строили баррикады.

Бунт в парламентской пробирке, in vitro – это единственный способ сохранить общественный мир и государственный покой. История не помнит ни одного дельного законопроекта, поданного трибунами сенату, но зато плебеи больше не бунтовали. «Социальный протест» тем скорее творчески преобразовывался в приятную и безобидную тусовку, чем раньше данная страна заводила себе парламент с нижней палатой.

Конструктив, реальное управление страной, ответственность, коррекция действий монарха, реальные бразды в руках депутатов – все это, как правило, исходило из верхних палат, от очередных патрициев (скажем, лордов), компетентных и не ищущих обогащения, ибо они были богаты изначально.

Третье сословие (бывшие плебеи) занимают эту же позицию и берут бразды тогда, когда и они становятся богатыми и компетентными. В XVII веке в Великобритании, с XII в. – в Норвегии и Исландии, а во Франции третье сословие было готово править в конце XVIII века, но без эксцессов, революции, гильотины, гражданской войны ему править не дали, что было очень глупо со стороны монархии и знати. Американцы с этого уровня и начали, ассамблеи штатов из третьего сословия и избирались.

У нас же все блины думских попыток вышли комом, хотя и по разным причинам. Столетний юбилей получается очень печальным. Здесь прямо как у Шекспира: брачный пир плавно переходит в поминальный. В истории России до 1906 года единого парламента не было вообще; даже в Новгороде отдельно существовал сенат (без выборов, так что с элементами олигархии). Назывался этот сенат Совет господ. Вече заменяло референдум. А у третьего сословия (у «концов») была только муниципальная власть. Дружина князя («княжии мужи») были в лучшем случае палатой лордов. Боярская дума даже на это не тянула, ибо была зацукана и замордована автократорами (начиная даже не с Ивана III, а с Дмитрия Донского). Земский собор был аналогом «кивал» (народных заседателей в советских судах), кандидатуры и решения ему готовились заранее.

Попыткой созвать некий предпарламент была екатерининская инициатива вокруг «Наказа», устроения России и освобождения крестьян, причем делегаты избирались честно, даже и от самоедов. (Правда, была еще попытка «верховников» стать сенатом при конституционной, то есть «кондиционированной», Анне Иоанновне, но ведь она кончилась казематом и казнью для Дмитрия Голицына, не начавшись.) Екатерининские слушания ужаснули «царскосельскую Миневру» настолько, что она своих попыток не возобновляла.

Поэтому когда умные люди посоветовали Николаю II посадить трибунов не в острог (как это, увы, получилось у Александра Освободителя со студентами), а на трибуны, третье сословие оказалось к этому абсолютно неподготовленным (эсеры, эсдеки, народники всех мастей), потенциальные лорды превзошли в реакционности самодержца, а культурные западники-либералы поимели «миноритарное меньшинство». При этом они (кадеты то есть) оказались совершенно неспособными бороться с российским милитаризмом и в 1914 году аплодировали самоубийственной кампании против германцев и за братьев- славян. При этом наши парламентарии 1906 года вошли в анналы: один украл на рынке поросенка, другой уворовал иноземный унитаз, чего и римские трибуны не делали.

В первой Думе оголтелые левые экстремисты зарвались настолько, что пришлось ее распускать через 72 дня. Кадеты тут же устроили «оранжевый майдан» с Выборгским воззванием, грамотно сформулировав суть кампании гражданского неповиновения: «Не давать рекрутов и не платить податей». Вторая Дума тоже захлебнулась в «левом марше». Но Милюков, Маклаков, Набоков и другие либералы, по крайней мере, прославили идею парламентаризма (хотя бы в виде идеала и горизонта).

Изменив избирательный закон, власть получила спокойные и долгоживущие Думы № 3 и № 4. «Горемыкинские» Думы. Они были не вредные, но и пользы от них не было никакой. И при наличии желанного «ответственного министерства» не Милюков имел бы решающий голос.

Сказочный подарок судьбы – Дума – могла бы стать тренажером, если бы пожила подольше. Еще хотя бы 40–50 лет. Но история решила иначе, и все повторилось на наших глазах: левые мятежные Думы, утопившие реформы, и Верховный Совет, начавший гражданскую войну, как некогда монтаньяры в Конвенте. А после 2000 года – снова декоративные «кивалы», неосоветы без большевиков. Горемыкина нет, но горе мыкать приходится. Опять дилемма: царь или бунтарь.

«Спите себе, братцы, все вернется вновь, все должно в природе повториться: и слова, и пули, и любовь, и кровь, времени не будет помириться» (Б. Окуджава).