Новое время #1, 2006 г.

Валерия Новодворская

Перемелется – мука будет

Наверное, это первый в истории искусства случай, когда театр, к тому же репертуарный театр, создается в чистом поле, на бивуаках, на чемоданах, доброхотным даянием другого театра – скромного театра Анатолия Васильева, у которого у самого отобрали роскошный центр на Сретенке: залы, этажи, лестницы, паркет. Васильев ставил библейские сюжеты, недоступные широким массам, и глумился весело и с блеском над затертой и зачитанной до дыр школярской версией «Евгения Онегина». Маг и чародей Васильев, сам обитающий где-то между лестниц дома, сильно смахивающего на жилой, где кусочки сцены, кулис, фойе, вешалок нарезаны в каком-то пятимерном пространстве, дает приют совсем уж неприкаянному театру Дмитрия Крымова.

Я лично такого не видела и ни о чем подобном не читала. У Мольера было какое-то полуразрушенное зданьице (конечно, не чета «Бургундскому отелю»). Всегда что-то есть: какой-нибудь подвал овощного магазина (как у Театра на Юго-Западе); какой-нибудь чердак, спортзал, сарай, конюшня. Шалашик. А у Крымова нет ничего. Ни зарплат, ни своей крыши, ни своего чуланчика. При этом есть уже потрясающий репертуар, который можно везти хоть в Лондон, хоть в Париж, хоть в Нью-Йорк. И есть чудесный коллектив юных актеров не по диплому (они, как и сам Крымов, театральные художники), а от Бога.

Они актеры из зонга, которым некогда украсил свою версию «Мнимого больного» Лесь Танюк, украинский гость, лет тридцать назад поставивший Мольера в Театре Станиславского (который без Немировича-Данченко). «Сеньоры, актеры, на сцену, играй, молодое вино, клянемся играть вдохновенно, правдиво, легко и смешно». Смешно, правда, выходит редко.

Дмитрий Крымов – не белый клоун, а черный. Черный рыцарь, лишенный наследства, если не считать наследия его великого отца, Анатолия Эфроса. Он русский интеллигент, один в поле, и его амплуа, как амплуа каждого стоящего русского интеллигента, определено раз и навсегда: Рыцарь печального образа. Вот Дмитрий Крымов и поставил, наконец, автобиографию, свою и нашу.

Это самоидентификация интеллигенции с радищевских времен. Сначала мы были Гамлетами: печальными, ищущими, праведными, но все-таки принцами. С родовым дворянством, с деньгами, с имениями, с положением в обществе. Как Радищев, Михайло Лунин, Петр Чаадаев.

Потом уже ничего, кроме жалованья, не будет. Как у присяжного поверенного Александрова, как у судьи Кони, как у Милюкова, Короленко и Маклакова. А дальше вообще отнимут все, что можно отнять: обеспеченную жизнь, приличную зарплату, прислугу, хорошую квартиру. И никого не будет бедней и уязвимей, чем врачи, учителя, актеры, искусствоведы, библиотекари, поэты: со своими 120 рублями, часто в коммуналках, без машин, пешком. Но главное останется: копье, медный тазик, Росинант и Россия, наша Дульсинея Тобосская, красоту которой и прелесть видим (вернее, воображаем, что видим) только мы, а для остальных она просто пошлая девка, безродная, уродливая хамка с дурными манерами и в рубище.

Дима Крымов понял, что Испания здесь ни при чем: хоть тебе Испания (с ее интеллигентом Гарсия Лоркой), хоть Китай (где одинокие интеллигенты когда-то не побоялись умереть за европейские ценности на площади Тяньаньмэнь), хоть Россия, интеллигенты которой пытаются победить всех встречных и поперечных и послать их расколдовывать эту Дульсинею Тобосскую.

Идут века, проходят поколения, а Дульсинея все грубей и уродливей, все больше смахивает на бабу-ягу, атаманшу или старую ведьму. Тазик сносился, копье затупилось, а Росинант почти издох. Но все продолжается, потому что нам нужно на кого-нибудь молиться, нам нужны понятия о Добре, чтобы бросаться вперед, на Зло фактически с голыми руками, и мы создаем себе страну, богиню, Дульсинею «по образу и духу своему».

Дима Крымов это и поставил. Некий сэр Вантес (тоже, кстати, из наших, с тазиком) поставил, написал, сочинил жизнеописание юноши, которого звали Донкий Хот. Такой молодой, с такой хорошей улыбкой. Мальчик со связкой книг. Похоже, рыцарские романы. А может, тамиздат.

Чем Владимир Буковский, Юлий Даниэль, Джордж Оруэлл отличались от Амадиса Галльского? Ясное дело, он был диссидент. Вы скажете, конечно, что ни я, ни Дима Крымов не читали Сервантеса. Мол, Дон Кихоту стукнуло хорошо за сорок. Нет! Это вы не читали, а Крымов прочел. Бывает, что человеку всегда 18 лет. Только не все это понимают. А он прет с копьем на ветряные мельницы, он ищет великанов и злых волшебников. Он просто не вырос.

Другое дело – карлики. Нормальные люди, остроконечники и тупоконечники. Для жизни, для пропитания, для размножения их роста хватит. А эта каланча, Эйфелева башня, Донкий Хот – он-то в рост Человека. Человек – он где-то там, в вышине, он озирает дали, а человек ходит по земле и крепко на ней стоит. Все, конечно, есть: и злые чары, и великаны со злым умыслом, и волшебники. Но они не персонифицированы. Предательство, и ложь, и жестокость, и трусость, и тирания не вычленены в отдельные сущности, они имманентны и присущи роду человеческому. Их трудно победить. Начнешь на них бросаться с копьем и как раз угодишь в бурдюк вина, в ветряную мельницу, в монаха на муле. И прослываешь психом.

Нет, Дон Кихотов давно не убивают. Почти никогда. Их бесчестят. Их разнимают по суставам. Как на сцене у Димы Крымова. Экспертиза. Вивисекция. Чтобы понять, где этот интеллигентский ген «правдоискательства» и «реформаторского бреда». Эти обвинения против Дон Кихотов ламанчских, тарусских, петербургских сформулирует советская карательная психиатрия. Из Дон Кихотов набьют чучела. Их будут рубить топориком. И все равно не поймут механизма. Да, это смешно. Да, это нелепо. Как христианская вера. «Верую, ибо это абсурдно», – скажет Тертуллиан.

Сэр Вантес опоздал. Его герой, молодой человек по прозвищу Га-Ноцри, в 30 г. н. э. пойдет по Галилее проповедовать истину, и будет бросаться по очереди на Синедрион, на Римскую империю, на народ иудейский, на иродов всех сортов, и в конце концов ветряная мельница сведет с ним счеты, и они будут вместе в вечности: Иисус, интеллигент из Назарета, и смертельная ветряная мельница с гвоздями и веревками.

Вы не замечали никогда, что ветряная мельница похожа на крест? Человек и эта мельница Прозы, Судьбы, Насилия, Рока – это вечная дилемма, и так трудно остаться в седле до конца.

У сэра Вантеса Донкий Хот в конце отречется от своего бремени, от тазика, от копья, от Дульсинеи. Страшно быть сумасшедшим, страшно быть Хармсом. Легче укрыться в реальном безумии, под псевдонимом вице-короля Индии. А вот у сэра Матфея, у сэра Иоанна, у сэра Луки и у сэра Марка Иисус Христос не отречется до конца. И остановит ветряную мельницу. Хотя бы одну. Бессмертным духом и хрупким человеческим телом. И не надо даже копья. И не надо тазика: хватит и тернового венца.

По-моему, Дима Крымов, который перестал смотреть НТВ после изгнания оттуда команды Киселева, эту технологию понял до конца. И его апостолы, юные художники и артисты, тоже поняли.

«Вы рисуйте, вы рисуйте, вам зачтется». «Ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко».