Новое время #51, 2005 г.

Валерия Новодворская

Начало вечности

У Айзека Азимова есть довольно-таки жуткий фантастический роман «Конец вечности». Из романа явствует, что вечность – ужасная штука. Незыблемость, повторяемость, отсутствие эволюции, застой. В конце концов прогрессивные герои рушат систему коридоров времени, вечность кончается, и человечество начинает бурно развиваться. Интересно, что написал бы Айзек Азимов, если бы он присутствовал на Пушкинской площади 5 декабря сего года в 18.00 и 10 декабря – в 19 часов.

Две памятные даты правозащитного движения, два верстовых столба на дороге в никуда. Начало русской вечности, которая есть по сути дела дурная бесконечность, когда история повторяется, но только не как фарс, а как комедия Чарли Чаплина, где маленький честный человечек, искренний и усердный, все время наступает на грабли в этом огромном неискреннем, лицемерном мире, и ничего у него не получается. И в немом, и в звуковом кино схема одна: карабкается и пытается идти, но падает; встает и опять падает. И так до титров, до конца фильма.

Собственно, 1965 год – это не совсем начало демократического движения, это начало нашей собственной вечности пейзажа и батальной сцены под пушкинским памятником. А первая организованная антисоветская «вылазка» – это 1956 год. Группа Револьта Пименова, распространявшая по Москве листовки с информацией об истинной подоплеке дела в Венгрии.

Пименовская группа получила максимальный срок, но уже не по сталинским правилам. Они сидели еще во «внутрянке», в небольшой тюрьме внутри циклопических стен огромного лубянского здания. Никто из нас туда не успел, «внутрянку» закрыли в 1960 году, остались только штампы на книгах в лефортовской библиотеке: «Внутренняя тюрьма НКВД».

Но то был взлет одиночек, которые поняли, что это не их государство, не их власть. То есть на вопрос лубянских следователей «Ведь вы советский человек?» следовал твердый ответ: «Нет, я антисоветчик!». Так что первой в атаку шла «бригада» наследников Курбского, врагов власти и режима. К этому направлению принадлежали Юрий Галансков и Владимир Буковский, украинские диссиденты-сепаратисты, литовские и эстонские диссиденты и добрая половина латышских с привязкой к «лесным братьям».

Я тоже была из них, хотя у правозащитников такие настроения почитались не очень приличными и даже вредными. НТСовцы (Народно-трудовой союз) этот ужас гэбистских ночей, издавали для нас литературу и по старой памяти котировались в КГБ как повстанцы и диверсанты, хотя их деятельность к середине 60-х уже сводилась к издательской и журнальной. Обвинение в связях с НТС обеспечивало «потолок» срока.

А в 1965 году честные шестидесятники, питавшие безумные и великие надежды, обледеневшие от холодного ушата воды, вылитого на них КГБ с делом Даниэля и Синявского (хотя уже дело Бродского могло бы свидетельствовать о том, что оттепель закончена: забудьте), решились на неслыханный уличный протест. Требования участников первой уличной акции 5 декабря 1965 года, проходившей все под тем же пушкинским патронажем, на площади, были более чем скромны: не безоговорочное освобождение Даниэля и Синявского, а открытый суд над ними; не отмена однопартийной тоталитарной системы, а уважение к советской конституции. Но никто не знал, что будет: схватят и отпустят; схватят и посадят; расстреляют на месте.

Это было две конституции назад. Бухаринская конституция не защитила даже своего создателя, его под ней и расстреляли. Под ее правовой сенью. Она обещала все – и свободы, и права, но никто не думал в 1936 году делать оговорки: ведь не предполагалось, что советские кролики начнут что-то требовать. Не конституция – чистая потемкинская деревня.

Но власть поймали на слове, и она даже растерялась. Демонстрантов уволокли, но выпустили. Не было еще статьи 1901 – насчет клеветнических измышлений о советском строе. (И процесс был гласный: люди в штатском и присяжные журналисты заняли весь зал, и конституцию у нас соблюдают, а кто скажет, что нет, тот «измышляет».)

А к 1977 году Лукьянов собрался с силами и изготовил по спецзаказу текст, к которому самые смирные диссиденты уже не решались апеллировать. Там уже была КПСС как «руководящая и направляющая» сила, и права и свободы давались не просто так, а в интересах социалистического строительства. И демонстрация перекочевала на 10 декабря, на 19 часов с 18- ти. День подписания Всеобщей декларации прав человека. Советы уже подписывали все подряд, не читая и не собираясь исполнять: Декларацию 1948 года, Пакт о гражданских и политических правах, Хельсинкские соглашения с «третьей корзиной» (где лежали те самые наши права).

Но власть уже пообвыкла, притерпелась и за требование отдельных граждан подписанное «соблюдать» стала смело давать и 70-ю статью, «антисоветскую агитацию и пропаганду», хотя девяносто процентов диссидентов и не думали предлагать другой строй. А акция в 19 часов, на снегу, под Пушкиным, приобрела четкие формы и спортивный интерес. Ровно в 19 часов снять шапку и постоять минуту. Хватали, но на один вечер. Но надо было дойти! Всех, кого КГБ знал в лицо, хватали по дороге. Вот чем занимались спецслужбы сверхдержавы: ловили по дороге тихих безоружных интеллигентов, чтобы не дать им дойти до памятника Пушкину на бульваре и снять шапку! Стояли заслоны, окружали агентурой место работы и квартиру.

Я помню, как пересаживалась на разные виды троллейбусов, чтобы оторваться от «хвоста», но меня неизменно хватали где- то возле нынешнего Минпечати. Только один раз «дошла», с помощью такси. Но это стоило трех месяцев, потому что листовки даже с пушкинскими и блоковскими стихами не входили в ассортимент наших «прав» и «свобод». (Если бы было хоть слово от себя, все потянуло бы на 7 лет.)

Но вот началась следующая оттепель, весна, лето, осень с подснежниками, фиалками и листопадом. А потом время завершило свой поворот на 360о, и мы вернулись к прежнему дизайну. Ночь. Мороз. Пушкин. Фонари. Сквер. Кучка интеллигентов, многим из которых за 60, за 70, за 80. Снятые шапки. Автобусы с ОМОНом внизу в сквере. Массовый выход милиции. Ограждения.

И тот же лозунг: уважайте свою конституцию. «Живи еще хоть четверть века – все будет так. Исхода нет». И бессмысленный и тусклый снег вдобавок. Словом, месяц светит, котенок плачет, диссидент, вставай, иди на минуту молчания. Господи, да это не их конституция! Это ельцинская конституция, путинской России она идет, как корове седло. Хотите конституцию, так поищите другого гаранта, да заодно и другой «источник власти и суверенитета» – другой народ. Но не скажешь же такое. В этой пьесе у Пушкина и у диссидентов, у власти и у ОМОНа роли определены раз и навсегда.

«И вот, навьючив на верблюжий горб, на добрый – стопудовую заботу, отправимся – верблюд смирен и горд – справлять неисправимую работу... Нести свой крест по-божьи, по- верблюжьи» (М. Цветаева).