Новое время #37, 2005 г.

Валерия Новодворская

Лед тронулся

Этого следовало ожидать, господа присяжные читатели, настал час настоящего пира, который, как известно, происходит в России исключительно во время чумы. Вам долго, целых 17 лет, ничего не попадало на зуб, кроме каких-то вторичных остатков Маканина (скажем, «Лаз») и «Кроликов и удавов» Фазиля Искандера (написанных, как водится, раньше перестройки, а потом просто вынутых из загашника).

Мы забыли главный закон российской литературы: она не пишется в пору надежд. Dum spiro, spero. Пока дышу, надеюсь (и не пишу). Словом, пишу, когда уже не дышу, когда нечем дышать.

Вот мы и читали всю перестройку и гласность подряд уцелевшие от конфискаций, написанные «в стол» шедевры, которых хватило года на три-четыре. «Щепка» Зазубрина, пролежавшая в «схроне» 66 лет; Гроссман сорокалетней выдержки; сокровенный Платонов и крамольные рассказы Даниэля и Синявского (далеко не такие замечательные, какими они показались гэбистской охранке, отмерившей за них пять и семь лет да еще ссылку).

А вот когда последние искорки надежд угасли под холодными дождями реальности и наступило безвременье, она появилась, как болотный огонь: великая литература, которая выпадет в осадок, которая останется на дне, когда мы до дна выпьем свою чашу. В 80-90-е годы XIX столетия, которые тоже считались безвременьем, уже после гибели Александра II, когда с исторической сцены ушли прикончившие и реформы, и реформатора народовольцы, творили Чехов и Достоевский, Бунин и Леонид Андреев – вершина русской литературы.

Когда кончается история, приходит литература. «Слава Богу, есть литература – лучшая история Руси» (Е. Евтушенко). Мы разжились сразу двумя авторами, будущими классиками: Арсеном Ревазовым, презентовавшим нам свое «Одиночество-12», и поздним, зрелым, трагически серьезным Сорокиным, который в своих новеллах, пьесах (особенно в Hochzeitreise) и романе «Лед» возвысился до лучших образцов прозы Серебряного века.

Для Арсена Ревазова это первый роман, но это не проба пера, не ученичество. В принципе это сага, написанная на очень хорошем русском языке, искусно разбавленном сленгом, о похождениях новых четырех мушкетеров, прошедших огонь, воду, медные трубы, перестройку, приватизацию, дикий капитализм, тюрьму, суму, монастырь, «келью» японских дзенбуддистов, загробный мир, Ватикан, Израиль, другое измерение, виллу крупного мафиози.

Только это не Дюма, совсем не Дюма. Арсен Ревазов помещает своих мушкетеров в пространство Булгакова, Гессе, Гете, Маркеса, Джойса и Данте, не считая никем адекватно не описанного холодного и мрачного пространства загробной части египетской истории – с неразгаданной загадкой Хатшепсут, с тоскливыми, безнадежными странствиями той части человеческой души, которая сохраняет память, мысль и чувства по темным лабиринтам инобытия. Причем в конце этого скорбного пути душу судят отнюдь не гуманоиды, а Бог Тот с головой ястреба и секретарь суда Анубис с головой шакала. Ну не умели древние египтяне иначе выразить идею негуманистического, неправедного суда, по сравнению с которым наши басманные варианты – образец человечности.

Один из мушкетеров – бизнесмен; второй – пиарщик, гуманитарий, спасающий планету от ядерного Армагеддона и обнаруживающий оружие против темных адских сил; третий – компьютерный ас, технократ; четвертый оказывается жертвой этих самых адских сил за то, что сначала присоединился, а потом перешел на сторону Добра: на Земле его убивают, а в загробном мире пытают. Констанция Бонасье, то есть Маша, любимая д’Артаньяна-Иосифа, лихо стреляет из автомата, а миледи, сестра Иосифа Дина (жена другого мушкетера) оказывается Главным Демоном, предводительницей секты, хочет развязать ядерную войну и иметь детей от собственного брата, дабы править миром, как фараоны.

Эти адские силы живут на Земле со времен Хатшепсут, называются «хаты», получают энергию от злодеяний и катастроф и, главное, заведуют загробным миром. У Арсена Ревазова сбывается пророчество пушкинского Сальери: «Все говорят: нет правды на Земле. Но правды нет и выше». Вселенная лишена христианской благостности, боги не имеют отношения к Добру, им все равно, что будет с несчастным человечеством и добродетельным человеком, а ключи от того света вовсе не у христианина Петра, а у безжалостных хатов.

Однако герои Арсена Ревазова отстаивают идеи Добра даже в такой безнадежной ситуации. Антон, Матвей, Иосиф и Илья выигрывают у хатов один раунд: само существование человечества. Положив на алтарь, как это водится, жизнь. Они находят оружие против антимира, но хэппи энда нет, придется драться до конца времен, и здесь, и в Вечности. Тоннель есть, а что в конце – неизвестно. Скорее, тьма.

Арсен Ревазов решает вечные вопросы на фоне нашего ироничного скептического века, на языке этого века, и, заметьте, это выходит так страшно и так интересно, что оторваться от романа невозможно, как от наркотика «калипсол», употребляемого хатами для межпространственных перемещений.

В принципе, сорокинский «Лед» о том же. О жутком тоталитарном проекте (причем совместном!) гестаповцев и гэбульников (продолженном до наших дней) по уничтожению Земли и человечества, которые, оказывается, несовершенны, грязны, не нужны и должны быть заменены лучами света и музыкой сфер. А лед от небесного, вернее, адского метеорита – нездешний лед помогает в идентификации тех, кто возьмется за руки и прочтет заклинания, уничтожающие человечество и планету. Что ж, это не такая уж фантастика. Гитлеровцы культивировали идею «избранной расы» и уничтожали «недочеловеков», а большевики пытались создать homo communicus, безжалостно истребляя всех прочих.

Откуда же вдруг появилась великая литература классического образца, благодаря которой мы и наши проблемы останутся в анналах и летописях человечества? Ответ дает Сорокин, наконец вставший во весь рост и переставший прикидываться постмодернистом. Гигантский артефакт, феномен русской классики, как его же инопланетный «лед», ударами бедствий и катастроф нашего времени пробудил в душах современных писателей звуки и мелодии Серебряного века, великое страдание и великую скорбь, вывел их на тропу Вечности и поставил лицом к лицу с мировыми вопросами, которые нельзя решить; но процесс их разрешения составляет лучший и высший смысл человеческой жизни и смерти.

Русская литература – это вечный ледоход. Не будет теплого прудика, но не будет и мертвой стабильности равнодушного льда. Льдины будут плыть в неизвестность, символизируя весну, за которой не настанет лета. И в этом вечном титаническом строю, по этому холодному, взыскующему свободы и тепла фарватеру теперь поплывут еще две льдины: Арсена Ревазова и Владимира Сорокина.