Новое время #13, 2005 г.

Валерия Новодворская

Культурка, литературка и конъюнктурка

Мусью Журден из мольеровского «Мещанина во дворянстве» страшно удивился, когда узнал, что он говорит прозой. Еще больше удивитесь вы, любезные читатели, когда узнаете, что проза – она действительно для разговора, канцелярского стиля и макулатуры всех оттенков. Великая литература прозой не пишется. Там вся поэзия, даже если не в рифму. По Гумилеву: «В оный день, когда над миром новым Бог склонял лицо свое, тогда солнце останавливали словом, словом разрушали города».

Русская литература всегда была единственной отдушиной и единственной удачей страны (у которой со второй половины XIII века ничего не складывалось и не вытанцовывалось), безнадежно отставшей от жизни в своем прекрасном, чарующем и ядовитом зеленом болоте вечного застоя, перемежаемого вечными перестройками (ряска застоя и перестроечные окна чистой воды).

Жизни не было; душа народа, его активность, его свершения, его послание миру, его талант – все это ушло в искусство, в классику, в этот наш пикник на обочине. Евтушенко сразу понял: «Но не отвернула лик фортуна, – мы под сенью Пушкина росли. Слава богу, есть литература – лучшая история Руси». Именно поэтому жизненный эликсир так ценится и употребляется вместо святого причастия. И требования к нему уникальны, и задачи возложены на него особые. Оправдать жизнь поколения. Причастить к вечным ценностям. Объяснить высший смысл. Выразить свой протест веку, року, злодеям. Прикоснуться к Вечности. Завещать нечто потомству. И худо-бедно, но русская и переходная (по времени – советская, по стилю – русская) литература держала марку, и знамя, и равнение на титанов вроде Чехова и Достоевского.

Иногда не получалось, и появлялись страшно серьезные, идейные, с принципами, но неуклюжие и некрасивые произведения, где смысл не во что было завернуть. Например, Степняк-Кравчинский со своим «Андреем Кожуховым» и мелкими народовольческими рассказами. Тема та же, и идеалы те же, и даже персонажи те же, но у Юрия Трифонова в его «Нетерпении» – безусловный талант, и боль, и тоска. А у бывшего террориста – одна праведность. Советский писатель здесь побил русского «передвижника». Вопрос таланта. Так же, как ученическое и усердное «Воскресение» Толстого уступает тюремным сагам Солженицына («Один день Ивана Денисовича», «В круге первом») и Шаламова (и ведь не по степени ужаса – ГУЛАГ не царская каторга, а именно по вдохновению, изобразительной силе) и «Свиданию с Бонапартом» Булата Окуджавы, вовсе далекого от эпохи 1812 года.

Всегда полновесное и, как пчела, тяжкое и грузное от этого меда мудрости и страсти русское Слово (а от этого стиля не отучились ни М. Булгаков, ни А. Платонов, ни А. Толстой, ни И. Эренбург) обеспечивало им место в сокровищнице высших достижений человечества (и заодно место под подушкой просвещенного читателя), или хотя бы уважение благомыслящих людей, крепкое рукопожатие и плацкарту на полочке «идейных источников». Там стоят Иван Солоневич, Герцен, «Жизнь Клима Самгина» Горького, «Крутой маршрут» Е. Гинзбург, тот же Степняк-Кравчинский, Некрасов, Писемский. Но попытка обойтись без «высшего смысла» убивает литературу на корню и превращает вопрос «культуры» в вопрос «культур-мультур», и потребляют данный продукт уже не аристократы духа и даже не разночинцы с горящими глазами, а или тусовщики из поколения next, или литературные критики, вынужденные зарабатывать себе на пропитание анализом самых «непитательных» источников, или загадочные «широкие массы», обыватели из электората ЛДПР и «Единой России», чье равнодушие прямо пропорционально вульгарности. Я думаю, что «культурку» и «литературку» (в сумме дающих «макулатурку»), от Марининой и Донцовой для тех, кто без затей, до Акунина для тех, кто хочет «сохранять видимость» и «соблюдать приличия», то есть обывателей высшего уровня, из бельэтажа, – мы вовсе рассматривать здесь не будем. Эта штука называется «чтиво», она была всегда, только романы Лидии Чарской и Ко давно сошли в утиль, еще до 1917 года, и до нас не дошли. «Макулатурка» ни на что не претендует, это комикс, лубок. Джек Лондон называл это «доходными» произведениями. Он тоже этим подрабатывал, пока не вошел в моду и не стал продавать уже настоящие произведения.

Здесь меня заботит только Б. Акунин. По-моему, у него есть какие-то иллюзии насчет своего исторического значения. Ведь он со своей «литературкой» паразитирует на обрывках «культурки». И, может быть, благодаря ему российский обыватель высшего разряда что-то узнает про историю, философию и великих авторов, а заодно приобретет ряд познаний о жизни других стран и народов. Акунин – талантливый популяризатор, и я хоть и читать не буду (заглянула, хватит с меня), отношусь к нему примиренчески и терпимо, пока кто-нибудь не начнет включать его в Высшую лигу. А вот та литература, которая проходит по разряду «конъюнктурки»… Кумиров поколения next и X я числю в своих противниках, ибо они действуют по принципу «Если ты отрекаешься от слова, слово от тебя отречется». Они сознательно, с охотой и даже демонстративно отрекаются от высокого смысла, не собираются ни «чувства добрые лирой пробуждать, ни восславить в свой жестокий век свободу, ни призывать милость к падшим». Уж над их-то вымыслами слезами не обольешься.

Рискуя поссориться со сторонниками, по этой графе я числю сегодняшнего (не «семидесятника», не «восьмидесятника», не автора «Ожога» и «Острова Крым») Василия Аксенова, Виктора Ерофеева, Пелевина, Сорокина. Беда последней «большой тройки» не в том, что они неприличны. А в том, что «пустоты» в них гораздо больше, чем «Чапаевых». Чего там не хватает (перца, соли, великого страдания), знал Чехов. Его профессор из «Скучной истории» все прекрасно сформулировал. И у него, и его любимой Кати, и у его сына, и у его коллег, и у его студентов, и у его семьи нет «общей идеи», которая поддерживала бы над волнами и давала силы противостоять миру. Поэтому он, человек полезный, известный, в чинах и небедный, несчастен и боится смерти. Поэтому Катя, красивая, свободная и с деньгами, рыдает, мучается и даже полюбить не может.

Я от души желаю Василию Аксенову вернуться к великой ненависти и великой любви, которые водили его пером, когда он писал «Остров Крым» и «Ожог», а не пробавляться дешевыми телесериалами и их сценариями типа «Московской саги».

Я желаю Маканину обрести то сильное и цельное чувство, ту «зубную боль в сердце», которые дали ему создать повесть «Один и одна» и его лучшие рассказы типа «Полосы обменов». Ведь в «Лазе» «общей идеи» уже нет, а дальше и подавно.

Я желаю В. Сорокину научиться плакать, и тогда слезы растопят «Лед», который сковал его сердце, когда он писал «Голубое сало». Невольно вспоминаешь Дьявола, отца Вечной Материи из «Чайки»: «Холодно, холодно, холодно. Пусто, пусто, пусто».

И Сорокин, и Пелевин, и Ерофеев – очень умелые люди. Но они все – Сальери. Они «разымают» жизнь, «как труп». У их «перстов» – «послушная, сухая беглость». И нет необходимости травить нового Моцарта: читая их произведения, он сам умрет в этом ледяном Космосе.

Я за честную игру, против запретов. Но я хочу «мыслить и страдать». А в мире, где властители дум Сорокин, Ерофеев, Пелевин, – мне нет места.