Новое время #8, 2005 г.

Валерия Новодворская

Скучные истории неизвестного человека

Чехов и Достоевский – два полюса России, катод и анод немеркнущего светильника русской литературы. И если я не принимаю литературу в стиле модерн и постмодерн, куда по своей личной классификации я отнесла бы кумиров поколения х и next Сорокина, Пелевина и Ерофеева, то это потому, что мне в ней темно, ибо не чувствуется ни чеховской школы (разрывающая сердце история человеческой серости и человеческого прозябания), ни школы Достоевского (надрыв, разрыв, патология чувств, преступления, которые совершает человеческая ущербность ради иллюзорного избавления от человеческого прозябания). «Модернистская» литература то ли на вертолете, то ли по автостраде обходит главный шлях российской словесности: вечные поиски света и мечты о темноте, когда иссякает надежда когда-нибудь увидеть этот свет. Золотые нити традиции протянулись от двух титанов девятнадцатого века в век двадцать первый. Леонид Андреев и Гаршин – это, безусловно, линия Достоевского. Максим Горький (не считая комикса под названием «Мать» и фэнтэзи о Данко и старухе Изергиль) – это, как ни странно, чеховская традиция.

Что бы ни думали о себе герои «Жизни Клима Самгина», «Бывших людей», «Караморы» и «Супругов Орловых», серость и прозябание – их удел. В топке Гражданской войны и сталинского террора было, конечно, не до прозябания. Агонию трудно назвать прозябанием. Поэтому чеховская линия почти прервалась, иногда неожиданно выглядывая из дыма и огня солженицынскими «Одним днем Ивана Денисовича» и «Матрениным двором» или «Театральным романом» и «Собачьим сердцем» Булгакова. Зато Достоевский и его «метод» дают обильную жатву: время катаклизмов – его время. Здесь высятся мрачные твердыни «Чевенгура» и «Котлована» Платонова, встает мираж «Мастера и Маргариты», «Бега» и «Роковых яиц».

Но как только вулкан остывает, на пепле советских постсталинских времен тут же проклевывается неистребимое чеховское семя. У людей не осталось сил ни на истерики, ни на бунт, поэтому линия Достоевского скудеет. Пожалуй, она представлена у нас Людмилой Петрушевской – и только. Причем в ее творчестве чеховское прозябание и бездны и надрывы Достоевского сплелись на уровне одной пьесы или одного персонажа. Этот ядерный синтез двух начал русской литературы и делает Людмилу Петрушевскую хранительницей ее еще теплящегося очага. Чтение мучительное и немодное. Не для салонов, тусовок и ночных клубов. Поэтому Петрушевскую аккуратно обходят все российские награды последних времен, от «Букера» до «Триумфа». А чеховская цепочка тянется по бездорожью и безвременью брежневского «застоя» через Трифонова и Тендрякова, через раннего Юрия Полякова и Фазиля Искандера к Маканину с его великим римейком трифоновского «Обмена» в «Полосе обменов», где жестоко и безнадежно формулируется наша обреченность на пошлость, мелочность и ничтожество начиная с 30 лет. «Если, конечно, ты не дашь дуба раньше. А ты уже не дашь». А дальше – неопознанный чеховский объект Людмила Улицкая, которую опознать можно только по рассказам, потому что Чехов – это еще и концентрация отчаяния, а в романах Улицкой чеховская безысходность рассеивается в пространствах толстой книги и выдыхается. И все.

До сих пор список чеховских номинантов этим и исчерпывался. Но теперь их полку прибыло. Сосчитайте заодно и Наталью Синельникову (в девичестве Наталья Карасик), которая опубликовала книгу рассказов «Музыка Вселенной» под безобидным буколическим псевдонимом «Люся Цветкова». Наталья Карасик – второе звено литературно- кинематографической династии. Ее отец – режиссер Ю. Карасик, которого мы недавно потеряли. Это он поставил когда-то «Дикую собаку Динго» по повести Фраермана про непионерское детство, где нет ни костров, ни «Артеков», ни печеной картошки, а есть чеховская печаль и усталая чеховская обреченность. Этот фильм, несправедливо забытый, был куда сильней, чем хваленые соловьевские ленты. «Шестое июля» – это тоже карасиковский фильм. В этом фильме мы впервые узнали правду о подавлении большевиками левоэсеровского мятежа. И именно там прозвучало определение «народная заступница» в адрес расстрелянной НКВД в Орловском политизоляторе в 1941 году Марии Спиридоновой, идейного антагониста Ленина и Ко.

Каждый чеховский рассказ – это скучная история. Обыденная, без катарсиса, без примера юношеству. Тупик. Не потому что нам скучно – скучно героям, скучно друг с другом, скучно наедине с собой. И истории эти нам рассказывают не известные современникам и потомству люди. Незнаменитые. Которым нечего сказать, нечего оставить вечности. Уездные доктора, учителя, бывшие террористы, чиновники, профессора, актеры. Один герой «Скучной истории» хватал звезды с неба, да и то он не Пирогов и не Авиценна. То же и у Натальи Карасик. До жути рядовые мэнээсы, писатель, два художника. Они сформулируют то, что недоступно прочим персонажам: инженерам, алкашам, домохозяйкам, юродивым, старушкам и заблудшим девицам. Герои Натальи Карасик несчастны, убоги, жалки.

Они бедны, их никто не любит, и они любят только своих детей, да и то бросают их и предают, как некий Отец некоего Мальчика, причем Мальчику предлагается принять уход Отца из семьи как рок и правильный жизненный закон. Как норму. Предательство и эгоизм – норма. Причем Отец выигрывает только молодость и тонкую талию у новой жены, но это ведь тоже бренно и ненадолго.

У героев Натальи Карасик нет выигрышей. Вот мы знакомимся с новой Сонечкой Мармеладовой, вдовой Пети, которая ухаживает за Петиным сыном – имбецилом, слабоумным Юркой. Возможно, Кланя получит награду на небесах, а Юрке принадлежит царствие небесное (как нищему духом). Но так проиграть земную жизнь – окупится ли это лотерейным билетом в рай?

То, что кажется желанным девушке Ольге Крушайтис, не лежит в пределах советского пространства. А в Париже ей не бывать, она умрет от неудачного аборта. А если бы выжила… Семейная жизнь у героев Натальи Карасик состоит из ссор с тещей, химчисток, подсчета жалких грошей, стирок и уборок. Их радости – горсть клубники в кармане для ребенка. На трешку, потому что это весь их резерв. Дочь не любит, денег нет, жена не понимает, вокруг – убогий советский пейзаж.

При этом слышит ли художник музыку Вселенной? Чужую музыку на своих вечных похоронах? А Писатель много ли шелка напрядет из своего кокона, и станут ли носить этот шелк, сотканный из серых дней? И ведь даже молодой мэнээс не покончит с собой из-за того, что он не ученый, а ремесленник. Его вылечат, он будет птичек слушать. И прав Серегин, еще один ученый, когда видит, что мы здесь проиграли бой, что советская действительность убила Бога, что на черной доске нет ничего, что над землей нависает мрачный, глухой и пустой Космос. Нам нет утешения. Наталья Карасик сказала нам правду. Хватит ли у нас мужества принять ее?