Новое время #9, 2005 г.

Валерия Новодворская

Зубры не умрут никогда

Не хочется писать рецензии на разные модерновые театральные спектакли, где классическая основа не анализируется, а перелицовывается по принципу: «Чтобы все было не как у людей». И я даже могу сказать, что я имею в виду. Не хочу ничего писать про «Грозу» Островского, где Катерина – отрицательный персонаж, а Кабаниха, наоборот, положительный. Про «Короля Лира», где весь конфликт, оказывается, из-за того, что «старикашка» попросту спятил, а действие частично происходит в сумасшедшем доме.

Можно, конечно, поменять местами полюса, черное назвать белым и наоборот, только все равно это не искусство. А в лучшем случае – физика. («Это гады-физики на пари раскрутили шарик наоборот».) Ситуация усугубляется чеховским тезисом, верным, оказывается, не только для телеграфистов, но и для театральных режиссеров: «Они хочут свою образованность показать и всегда говорят все непонятное».

После того, как обнаружилось, что Гамлет в театре К. Райкина питает греховные вожделения к собственной матери, я в этот театр боюсь ходить. Я не против Фрейда, я «за», но не применительно к Шекспиру. Поэтому я почти всегда довольствуюсь премьерами на Таганке и в Ленкоме. Здесь я спокойна: ничего такого не всучат, ни тухлятины, ни постмодерна. А будет пиршество духа, фейерверк идей плюс оригинальная упаковка для вечных идеалов.

Страшась модерна, постмодерна, а также досужих произведений поколений X и next, я даже не хотела идти на «Лес» Островского в табакерочный МХАТ. О спектакле мне было известно следующее: 1. Отчасти благодаря ему МХАТ переименован молвой в МХТ: Модный художественный театр. 2. Действие «Леса» перенесено в 60-е годы XX века. По сцене бегают пионеры в галстуках. 3. В финале появляется Путин. И это меня испугало еще больше. Модным МХАТ слыл во времена Станиславского и Немировича-Данченко, о чем свидетельствует «Театральный роман». А теперь с чего бы это? А все остальное: Путин, пионеры – это уж что-то совсем мейерхольдовское. В жизни, конечно, всегда есть место подвигам, но не всегда есть место Путину. Куда бы его в «Лесе» приткнуть? Вроде бы не к чему. Но все решила фамилия режиссера. Тот самый Кирилл Серебренников, кто так жутко и ярко, на уровне миража и ночного кошмара поставил «Палату № 6». Тот самый фильм «Рагин» о чеховских докторах (от Тмутаракани до Сахалина). Я решила ему опять довериться. Читать Чехова, конечно, легче, чем Островского. Это как добыча кувейтской и тюменской нефти. Концентрация чеховских отчаяния и тоски настолько велика, что бьет фонтаном. Из Островского все это надо добывать. Из вечной мерзлоты школьных советских учебников, навеки отравивших нам всех авторов, включенных в обязательный курс.

Вначале не было ничего особенного, Кирилл Серебренников заманивал нас в ловушку. Он хотел, чтобы зрители расслабились, перестали дичиться, получали удовольствие и ничего плохого и сверхъестественного не ждали бы. Автострада. Шоссе. Тривиальность. Мэйнстрим. Ну Аксюша в мини, ну люстры электрические, ну радиоприемник на сцене, ну гости Гурмыжской с телефоном, ну семья Восьмибратовых в кожаных пиджаках и в черных очках, а отец еще и с пистолетом, как киллер. Ну Восьмибратов-сын поет под гитару Высоцкого. А так – классика. Благородные и бедные актеры. Бедные сиротки- бесприданницы. Злые и жадные помещицы. Пройдоха – первый любовник. Сын – идиот. Отец-купец, тоже пройдоха и стяжатель.

И вот когда уже все это благополучно дошло до финала, когда втируша – первый любовник прибрал к рукам жадину и дуру Раису, когда Аксюша выбрала синицу в руках (брак с купеческим сыном) вместо журавля в небе (театральной карьеры), когда бедный и благородный Несчастливцев отдал свою единственную, чудом перепавшую ему тысячу… Тогда все и случилось.

Помните, как Пиросмани пытался объяснить соседу, что такое искусство? «Ты едешь в телеге по дороге, едешь себе и едешь. И вдруг – кони понесли!» – «Так это же несчастный случай!» – «Вот, вот! Искусство – всегда несчастный случай!» Так и у Серебренникова. Кони понесли: на сцену выходит детский хор в белых рубашечках (правда, без галстуков) с дирижером Булановым, Алексисом, счастливым избранником Гурмыжской, в виде дирижера. И хор запевает «Беловежскую Пущу», и у Буланова появляется военная выправка.

По-моему, до зала не дошло. Потому что зал смеялся и бешено аплодировал. Залу было смешно. Он увидел Путина и стал бурно радоваться. Но Серебренников – не Мейерхольд и не Кукрыниксы. Все гораздо хуже.

Во главе хора, как античный корифей, появилось нечто вечное и собирательное. С путинской выправкой и иронической улыбкой, с лукашенковской прической, с гитлеровскими усиками, с наполеоновским апломбом и с муссолиниевской театральностью. Все, кто когда-либо претендовал на роли фюреров, дуче и диктаторов. А за спиной у него были подрастающее поколение и Беловежская Пуща. Вы когда-нибудь слушали по-настоящему эти слова: «Дети зубров твоих не хотят вымирать, Беловежская Пуща, Беловежская Пуща…»

Кто сказал, что зубров пора заносить в Красную книгу? Наши зубры вечны: охотнорядские, военные, чекистские, просто советские. Они дают потомство. Только они и дают. Только их потомство выживает в стране, осененной Беловежской Пущей. Из нее нет выхода, у нее нет границ. В нее легко угодить и европейцам: немцы и итальянцы в ней побывали, и отнюдь не на опушке. Хорошо, что их оттуда вывели за руки союзники, англичане и американцы. Но не случайно то, что нынешняя российская автократия находит сугубую поддержку у итальянских и немецких властей. Это осталось от экскурсии в Беловежскую Пущу. Я давно не испытывала такого ужаса.

Страшно, что зубры могут быть молоды и невинны: НБП, «Идущие вместе», АКМ etc. Страшно, что некому противостоять. Против одни маргиналы, такие, как Счастливцев и Несчастливцев. И место им в канаве, и они спиваются и умирают под забором, и там же отдаст концы российская демократия, а эта Пуща будет стоять вечно.

Страшно то, что не будет молодой смены: никогда Петя и Аксюша не сменят общий пиршественный стол системы на горькую участь провинциальных гаеров.

Страшно то, что нас даже не боятся и не потащат к уряднику: благородные слова из пьес Шиллера разрешено произносить, на то и штамп (конституция). И произносят их только комедианты. Еще и поаплодируют, развлекаясь. Убивать не будут, напротив, кинут монетку на коврик. В Пуще тоже хотят провести свой досуг культурно.

Ефремовский «Современник» вернулся во МХАТ к Табакову. Был такой спектакль в 1967 году «Традиционный сбор», и там тоже в конце новый класс выходил для фотоснимка, чтобы в свою очередь пройти дорогой компромиссов, поражений и предательств: «Чем смелее идем к нашей цели, тем скорее к победе придем».

Серебренников – великий режиссер. Он поставил «Реквием» по России. И это тоже ничего не изменит. Беловежские волки подхватят припев.