Новое время #7, 2005 г.

Валерия Новодворская

До свидания, девочки

Дмитрий Крымов продолжает плести свою режиссерскую паутину в гостеприимном театре Анатолия Васильева. Хотя таким великим, милостью Божьей, режиссерам надо бы иметь свой театр, свою труппу, свою антрепризу. Звери имеют свои норы, а птицы небесные – гнезда. А вот сын человеческий Дима Крымов не имеет где приклонить голову.

Мы еще раскаемся в том, что не нашли ему здания и денег, что в театральной Москве конца XX века и в начале XXI были театры Любимова, Захарова, Райкина, Беляковича, Фоменко и не было театра Димы Крымова, что он должен куда-то (то к Станиславскому, то к Васильеву) подселять, как в коммуналку, обитателей созданного им макрокосма.

В этой Вселенной есть планета, населенная пушкинской генерацией поэтов и лицеистов; есть сумрачная Дания, заносимая метелью, где изнывал Гамлет; есть бессознательно-жестокая планета русских народных преданий, простодушно-жестокая и простодушно-дидактическая. Но шекспировско-староанглийской планеты в крымовской Вселенной не будет, потому что «Король Лир» Шекспира послужил режиссеру только орудием, буром, с помощью которого он докопался до мощного, изначального слоя человеческого подсознания, где «нет ни эллина, ни иудея», ни тем паче англичанина. «Король Лир» – это, оказывается, не только не о политике, но даже и не о власти. «Здесь надо ведать сердце человека».

Никого не удивило, что у Акиры Куросавы так ярко, так жутко, так великолепно получился тот же «Король Лир» («Ран» в японской версии). Япония, Британия, Россия – проблема отцов и детей есть везде. Правда, Акиру Куросаву еще интересовали вопросы власти, ее жестокости, ее пагубного воздействия на человека. Бусидо – путь воина-самурая – это очень строгий, жестко закованный в сталь чести и долга путь. Никаких эмоций, ничего личного, никаких слез и излияний. Самураю должно скрывать свою индивидуальность и поступать не как хочется, а как велит кодекс чести.

Но Крымов – очень русский режиссер, его герои прошли через чеховскую культуру рыданий, страданий, «зубной боли» в сердце, неизбывной тоски и заламывания рук. «Обливаться слезами» над вымыслом – это наше, российское. Человеческое, слишком человеческое. Спектакль Крымова – это ключ к Шекспиру.

Мы, наверное, никогда не понимали эту вещь. Она слишком глубока и слишком многослойна на поверхности: взбалмошный старик, играющий властью, провоцирующий своих неопытных дочек, делающий из них прямо-таки ведьм, доводящий дело до иностранной интервенции против своей державы (это когда благородный король Франции с благородной бесприданницей Корделией благородно вторгаются в Англию, чтобы защитить конституционный порядок и восстановить в правах гонимого короля).

Никогда не надо играть такой вещью, как власть, искушать ближнего своего и проводить тестирование на живых людях, без наркоза. Но у Димы Крымова в его «Трех сестрах» (так и называется «Король Лир», и ведь правда, это дело семейное: три сестры, один отец. Маменькины сынки, папины дочки. Мы все родом из детства, и наши грехи, проступки и преступления – оттуда же), три озорные девчонки даже не поссорились после церемонии публичного признания в дочерней любви, потому что здесь отец не лишает Корделию наследства и «отпиливает» ей одну треть карты Британии, то есть треть наследства. Корделия – не феномен, ее нельзя противопоставить Регане и Гонерилье. Те тоже произносят свой вызубренный урок насчет папочки и чувств к нему через пень-колоду, черпая материал из шекспировских же сонетов (нелепых применительно к королю-отцу донельзя) или даже из Пушкина, что совсем смехотворно («Люблю тебя, Петра творенье»). Король, конечно, самодур, шут позволяет принцессам сесть себе на голову и потакает им, а девчонки – дурочки, совершенно не способные себя контролировать.

Но зря некоторые продвинутые зрители искали в спектакле политических аллюзий: три сестры – эти три славянские республики, а Корделия – это фрондирующая Украина, отколовшаяся от России и Белоруссии, и в финале ее должны за это удавить. Ничего такого в спектакле нет, и Корделия – это даже не Юлия Тимошенко, чего так хотелось наиболее «оранжевым» зрителям. Все куда страшней. Деньги невинны, а невинность – это неведение.

Помните Шварца, обращение к принцессе: «Вы так невинны, что можете сказать совершенно страшные вещи!» А сделать? Ребенок может сделать по неведению тоже совершенную жуть. И хорошо еще, если это будет «реформаторская» деятельность, как у Януша Корчака в «Короле Матиуше I», где дети под руководством своего короля посадили взрослых за парты, а сами стали учить, лечить и даже водить поезда, а в результате – крушения, аварии, катастрофы, голод и куча трупов, и все ведь из лучших, демократических побуждений!

Бывает и хуже, как в рассказе Рея Брэдбери «Кошки-мышки» про вторжение марсиан. Марсиане долго искали на Земле «пятую колонну» и нашли ее в детях. Оказывается, дети не прощают запретов, шлепков, окриков, не понимают, что такое смерть, и, любя своих родителей, рады отделаться от них и править Землей, как им обещают инопланетяне.

Героиня рассказа, Мышка, даже обещает матери, что позаботится о том, «чтобы им с папой было не очень больно». Дети монтируют установку, и одновременно на всей Земле раздаются взрывы, и через другое измерение приходят захватчики. На Земле не остается взрослых. Интересно, что одна девочка постарше перестает монтировать «конструкцию» и с плачем убегает. «Она, наверное, выросла», – говорит Мышка. «Мы ее первую убьем». Вот оно: взрослея, человек начинает соображать, что он делает, и едва ли убьет бессознательно, не отдавая себе отчета.

Гонерилья, Корделия, Регана отчета себе не отдают. Они еще не научились отделять жизнь от игры. Играя, они перестают уважать отдавшего им власть отца и начинают считать его слабоумным идиотом. Играя, в возне, они чуть было не убивают друг друга в детской ссоре. Не так ли случилось в классической шекспировской пьесе? Осознавали ли Гонерилья и Регана, что губят Корделию, что она не вернется с того света?

Дети обречены бунтовать против отцов и старших поколений, убивая их в доисторическую эпоху и попирая их ценность в более поздние времена. Вера в Бога – это дань раскаяния перед отвергнутым авторитетом, Отцом, Старшим Братом. За бунтом следует кара, и, распиная Сына Божьего Иисуса, люди искупали первородный грех, который есть непокорство, развитие, прогресс, революция.

В богов, по Фрейду, веруют дети и дикари. Когда человечество становится зрелым, оно преодолевает в себе и жажду убийства Хозяина, и жажду подчинения ему. Девочки Лира обречены смотреть, посмеиваясь, на смерть Отца. Другого способа освободиться от власти Родителя дети не знают. Вот вам и невинное детство. Мы ходим под Богом, мы ходим над Бездной бессознательного.

До свидания, девочки, девочки…