Новое время #4, 2005 г.

Валерия Новодворская

Сценарий № 6

На матовом, серебристом, бессолнечном, но все-таки житейски благополучном фоне чеховских пьес и рассказов «Палата № 6» выделяется мрачной черной дырой в уже недалекое советское будущее. Никто не задумывался, кажется, над вопросом, чем просто реализм русской прозы отличается от социалистического реализма. Как ни странно, ключ к отгадке заперт в «Палате № 6». Она одна годится для будущего разряда «соцреализм».

Не знаю, что имели в виду советские критики под «соцреализмом», не знаю и знать не хочу. Что-то вроде «Матери» Горького, «Как закалялась сталь» Островского с добавлением «оптимистических трагедий», «любовей яровых», разбавленных Фадеевым и Сейфуллиной. Но ведь никто этого не читал, это все «проходили». Как шахтеры угольный пласт.

Давайте договоримся считать «социалистическим реализмом» В. Гроссмана, Ю. Трифонова, В. Тендрякова, В. Маканина, Б. Лавренева, «Один день Ивана Денисовича» Солженицына, военные повести

В. Кондратьева и Василя Быкова. Как ни странно, чеховская «Палата № 6» попадет в этот же раздел. Ведь хотя чеховские герои неблагополучны, их неблагополучие исключительно внутреннее, субъективное, частного характера. Все это преодолимо и к общественным катаклизмам или государственному насилию не имеет ни малейшего отношения. Это советские критики нас угощали пошлостями о «безвременье 80-х годов» и о «Чехове – певце сумерек».

В России отсутствие общественных катаклизмов, бунтов, тирании почему-то называлось «безвременьем». Самое лучшее время для жизни – это безвременье. Народовольцы поутихли, эсеры еще в курс дела не вошли…

Возьмем пьесы. Из дяди Вани не вышло ученого, но даже если он открыл, что счастье в карьере и звании, это минимальное огорчение для дворянина из не самого бедного поместья, занимающегося хозяйством в белом галстуке. Остальные и вовсе страдают от несчастной любви. Три сестры страдают от того же и еще тяготятся узостью и приземленностью провинциальной жизни. Но пока они рвутся в Москву, другие рвутся в противоположном направлении, из столиц.

Ваня Лаевский, программный чеховский герой из «Дуэли», бежит из столицы на Кавказ, и как раз «за идеалами». Герой «Рассказа неизвестного человека», террорист из «Народной воли», в конце концов сознает, что жизнь не так уж плоха, отказывается от идеалов и бежит с любимой женщиной за границу (правда, любимая женщина не любит его, но у Чехова счастливой любви нет, и все «не слава Богу»; кажется, «Дама с собачкой» – это единственная новелла, где герои любят друг друга и не умирают, причем не в один день).

Общество, государство, полиция, охранка, «царский режим», казаки и жандармы – все это «общественное зло» в страданиях чеховских героев решительно не виновато. Разве черносотенцы или выдумавшая «черту оседлости» власть виновны в том, что родители Сарры (Анны Петровны) из «Иванова» не дают ей денег и не пускают к себе на порог, из-за чего ее втайне разлюбил муж?

Разве царская администрация повинна в том, что Лаевский из «Дуэли» пьет, играет в карты, не ходит в должность и живет с чужой женой? И не крепостное право отвечает за черствость Лиды из «Дома с мезонином» и за то, что героя в конце концов разлучили с Мисюсь. И неужели «царские генералы» виноваты в том, что Вершинин из «Трех сестер» не ответил на любовь Маши, а потом со своим полком покинул город? Терзания чеховских героев духовные, а не материальные. Как правило, они у него сыты, обуты и одеты, за исключением героя «Моей жизни», да и его из дома никто не гнал – сам ушел…

А вот «Палата № 6» – особая статья. Нет, конечно, грязь, сырость, крысы, кухонные мужики, живущие с сиделками, и картофель в ванных – это на Руси при небрежении земства своими обязанностями, при пьющем и нерадивом докторе могло быть и было: в бесчисленных чеховских рассказах, на 1/10 населенных медиками, коллегами доктора Чехова, такое случается сплошь и рядом.

У Кирилла Серебренникова, режиссера фильма «Рагин», и продюсера и исполнителя главной роли доктора Андрея Ефимовича Алексея Гуськова получился очень синтетический врач. Здесь что-то и от молодого Ионыча, восторгающегося «интеллигентным» домом Котика и ее отца, и от старого, уже опустившегося Ионыча же, очерствевшего и богатого; от ученого медика, профессора из «Скучной истории», утерявшего цель в жизни, тоже что-то есть.

Есть ужасная провинциальная жизнь, унаследованная Антоном Павловичем от рассказов Гоголя: разбитые тротуары, свиньи в лужах, мостки из досок у больницы, тупой разврат низших и извращения «высших»… Только здесь Андрей Ефимович – смелый экспериментатор, талантливый психиатр, ученик венской школы психиатрии. Тем страшнее рассказ, заново сотканный из чеховских материалов.

«Палата № 6» – единственный рассказ Чехова, в котором к личности применяется жестокое общественное насилие, равное зверству. В сущности, это рассказ о карательной психиатрии второй половины XX века. Доктор из рассказа Чехова стал бывать у душевнобольного Ивана Дмитриевича из флигеля для сумасшедших и наслаждаться беседами с ним. Доктор А. Гуськова и К. Серебренникова из фильма надумал применять венские методы психоанализа к душевнобольным, но его коллеги-рутинеры сочли его помешанным и заперли в той же палате № 6. И на экране, и в книге несчастный доктор погибает от побоев санитара Никиты, от отчаяния и от инфаркта.

Так вот, за всеми произведениями нашего условного «социалистического реализма» будет стоять все тот же «сценарий № 6»: личные бедствия от грубого, жестокого, несправедливого. Когда за тобой, или твоими близкими, или соседями, или коллегами уже приходили или могут прийти. Когда твой удел – концлагерь или печь крематория. Когда тебе надо отрекаться от учителя и его семьи, как в трифоновском «Доме на набережной». Когда тебя грабят, калечат, объявляют кулаком, как у Тендрякова. Когда на войне неизвестно, с кем ты воюешь: со своей армией или с чужой, потому что сталинские нормы жизни и поведения твоих командиров и однополчан не лучше гитлеровских, как в произведениях В. Быкова и В. Кондратьева.

Из всех возможных по русской литературной традиции сценариев в советскую пошел именно «сценарий № 6», столь прозорливо и столь трагически увиденный Чеховым в «Палате № 6». Что там измены жен, возлюбленных, метафизическая тоска, чайки над озером (не вороны же, не орлы-стервятники, а чайки; да и озеро не на вечной мерзлоте), угодливость чиновников и вечные метания интеллигентов!

Литература «соцреалистического» направления только на уровне Тендрякова и Трифонова заметила, что у людей могут быть какие-то душевные терзания. Раньше были просто пытки, и голод, и холод, и смерть, и непосильный труд. По литературе в 1917 – 1953 годах прошелся такой танк, что под его тоталитарными гусеницами выжили или крики боли Шаламова и Солженицына, или кошмарные символы и утопии Платонова, Булгакова, Замятина.

Замечательный актер Гуськов вложил в картину такой всплеск отчаяния и ненависти, которые интеллигентная и воспитанная натура Чехова не могла бы вынести. И в фильме все время маячит выход в виде докторских грез о Вене. Нарядный вагон-ресторан, опера, венские клиники, венские кондитеры, венские пирожные…

Хорошо, господа, когда на этом свете жить просто скучно. На этом свете, к сожалению, страшно жить.