Новое время #32, 2004 г.

Валерия Новодворская

За нами Путин и Сталинград

Это – часть нашего багажа из популярного и, как выяснилось, пророческого зонга модной группы. И еще там была система «Град». И чистое поле. Шутки шутками, но не составляет ли этот «джентльменский набор» («военка», «оборонка», самодержавие; «славное советское прошлое»… и морально-идеологическая пустота, отсутствие высшего смысла, бесплодие, символизируемые «чистым полем») все, что у нас есть за душой? Это вместо той прекрасной, благородной, мистической триады из «Декабриста» О. Мандельштама («Россия, Лета, Лорелея»), которую, бесспорно, имело за загадочной славянской душой русское дворянство, от декабристов до лучшей части Белой гвардии (на уровне семьи Турбиных).

Что с нами происходит? Почему уже второй раз за 80 лет процесс «Баньки» В. Высоцкого пошел вспять, и мы из горячего тумана, который должен был развязать нам язык, облегчить и раскрепостить разум и смыть бездумную покорность, опять погружаемся в «туман холодного прошлого»? Чем нам там намазано? Медом? Мылом? Опиумом?

Есть у В. Короткевича рассказ «Ладья забвения» (слово «pacпaчi» – это и забвение, и загробная жизнь, и возмездие, потому что пункт назначения у этой ладьи – ад). Там очень выразительно показано, какие муки терпит душа Ивана Грозного, и нео-Харон, лодочник, объясняет, что они прекратятся только тогда, когда на Земле перестанут восхвалять этого тирана. По этой логике событий, душа Сталина обречена на вечные мучения. Первая

ресталинизация, которая в 1964 году была уже настолько ощутима, что на своем процессе в 1966 году Юлий Даниэль назвал ее в числе причин, побудивших его написать свои рассказы в жанре антиутопии и опубликовать их за границей («за бугром», по терминологии нынешнего президента) под псевдонимом Николай Аржак, имела точно такие же мотивы, как и нынешняя, и даже примерно такие же этапы и такое же течение. С нюансами, конечно. Она была более репрессивной и более «школярской», то есть более буквальной. Но она, конечно, была менее анахронической, менее экстравагантной и в смысле психоанализа менее провокационной.

Хрущев ненароком срубил тот сук, на котором он и его коллеги (расстрелянные, выжившие, с «уклонами» или без) сидели. Этот сук назывался «абсолют» и являл собой полнейшую безмятежность сознания. Личная судьба была под топором, зато судьба общественная казалась незыблемой и сияющей. Чего только стоят бестрепетные тени «коммунистов с Колымы» вроде товарища Петракова у Алдан-Семенова с его «Барельефом на скале», падающего на колени перед памятником Ленина. Или Евгения Гинзбург и ее товарищи по «Крутому маршруту», после Эльгена отправившиеся восстанавливаться в партии. Или зэки из «Архипелага», устраивавшие тайно партсобрания и сетовавшие, что им не дают подписываться на займы. Даже шестидесятник

Е. Евтушенко в своей «Братской ГЭС» «проговорился» в главе про бетонщицу Нюшку о неких людях, которые «не теряли веру в лагерях», – причем это у него похвала!

Горькое лекарство Тенгиза Абуладзе, требовавшего выкинуть свое прошлое на свалку, не пришлось по сердцу пациентам. «Советский пациент» лелеял свои язвы, пока не оказалось, что наше прошлое – это раковая опухоль, которая пожрала страну и ее будущее. Идеологи из ЦК КПСС справедливо рассудили, что «если Бога нет – какой же я штабс-капитан?». Если лет этак 28–29 были сплошным кошмаром и ошибкой (из 47, если считать с 1917 по 1964 г., на котором кончилась «оттепель), то зачем дальше строить коммунизм?

Солженицынский роман «В круге первом» в «Новом мире» уже не вышел, а в начале семидесятых «Новый мир» Твардовского добили, но не так, как театр Мейерхольда – с закрытием и казнями, а как потом разоряли НТВ: вроде бы канал есть, а прежней команды нет, и «вода в этой реке уже иная».

Поисключали из партии всех, кто на закрытых партсобраниях в своих НИИ ставил вопрос о ликвидации «органов». Восстановили официально некий символический культ генсека («самодержавие»): товарищ Хрущев с кукурузой, башмаком, кузькиной матерью, «пидорами» и прочими затеями, растиражированными агитпропом; «лично товарищ Брежнев» с его «Малой Землей» и побрякушками.

Другое дело, что за занавесом никакой любви, никакого доверия, никакого пиетета уже не было, разве что анекдоты. Однако и «военка», и участие народа на равных в упряжке «славного советского прошлого» не поколебались. И «народные дружины», и Артек, и «Зарница», и ДОСААФ, и комсомол, и профсоюзные собрания, и политзанятия – все это грело душу и власти, и народу. Власти было комфортно от соучастия народа, народу было комфортно от ушатов позитива, который низвергался со всех экранов, из всех речей, газет, учебников и репродукторов. Основы строя почти никто из диссидентов (Леонид Бородин, Владимир Буковский, прибалты и «западэнцы» с Украины были исключением) не ставил под сомнение. Однако никто «с мест» с подначки политбюро или идеологического отдела ЦК не ставил вопрос о переименовании Волгограда и надписи на камне у памятника Неизвестному солдату не менял: полное перечеркивание хрущевского периода тоже подмывало фундамент строя. Партия не могла ведь совсем уж «сойти с рельсов».

Что же происходит с обществом сегодня? Народ в тяжком астматическом приступе выплевывает остатки свободы. Он устал «ходить сам по себе» и сознавать, что мы – страна отсталая, варварская и бедная. Ни ракеты, ни Енисей (перекрытый или нет), ни балет больше никого в мире не впечатляют. И возникает спрос на радостное слияние в общую протоплазму, спрос на пионерскую организацию, «Зарницу», Артек и безмятежность хотя бы от идеологических наркотиков. Не мыслить, не страдать, не решать самостоятельно, не отвечать за себя. Вперед, к одноклеточным! Социализм и автократия – их среда и их рай.

А власти тоже не нужны лишние раздражители. Им нужно соучастие, а не обратная связь. Их раздражают даже несчастные полузадушенные правозащитники (еще не в тюрьмах, но уже в «зоне отчуждения»).

Так что гимном и Андроповым началось, но ими не кончится. Любая безмятежность не терпит возмутителей спокойствия. Ресталинизация – это возвращение «на иглу» оптимизма и самодовольства. Как далеко они зайдут? Здесь уместно вспомнить французскую пословицу: Qui vivra verra («Тот, кто доживет, тот увидит»). Тот, кто доживет.