Новое время #5, 2004 г.

Валерия Новодворская

Медный всадник против бедного Евгения

Отношения личности и государства на Руси с допотопных времен складывались самым что ни на есть свинским образом. Ключевский выразил это политэкономически: «Государство пухло, народ хирел». Византийское наследство: аннигиляция народа, голодного, раздетого, ничтожного, забитого, – и раззолоченное, жестокое, мощное, нечеловеческое государство, которое, как любой колосс, оказалось на глиняных ногах, когда Блистательная Порта, такая же мрачная тоталитарная сила, но не с крестом, а с полумесяцем, взяла его за горло и утвердилась на его руинах.

Иван Грозный обозначил политическую и социологическую составляющую этого «общественного устройства», которое от монархии перешло по наследству к большевикам: «Мы, государь и великий князь всея Руси, в своих холопях вольны». Только коммунисты выразили это иначе, словами Бухарина из «Азбуки коммунизма», что если человек не хочет строить коммунизм, жить ему совсем не обязательно. Государем стала коммунистическая утопия, пока ее не заменил «отец народов», вполне солидарный с Иваном IV не только по духу, но и по букве мироощущения.

А началось это, видимо, в 1378 году, когда будущий герой Куликова поля, князь Дмитрий Донской, новаторски подошел к трудоустройству своих подданных, казнив боярина Ивана Вельяминова за попытку перейти на работу в другую фирму. До этого инцидента бояре московские, как и прочие из других княжеств, имели полное право «отъехать» от своего князя к соседнему, получив на руки «трудовую книжку».

Это была первая в нашей истории попытка установить железный занавес. При Иване IV народ стал окончательно «невыездным»: за попытку эмигрировать в Литву казнили, и даже прогрессист Борис Годунов долго (почти столько же, сколько Генеральная прокуратура) пытался вернуть «невозвращенцев» из Европы (боярских детей, которые были посланы учиться), долбя настырными нотами Англию, Данию, Швецию (и получая примерно такие же ответы, как соискатели Гусинского, Березовского и Закаева). Считалось, что закрытое общество и граница на замке – это все в интересах государства.

Получилась формула, диаметрально противоположная зафиксированной в Декларации прав человека и в Пакте о гражданских и политических правах: абсолютный приоритет интересов государства перед правами личности. Еще век продержались Новгород и Псков. В 70-е годы XV века окно возможностей личности захлопнулось с треском. Человек превратился в пыль под ногами государства, чтобы после 1917 года XX века окончательно зафиксироваться в виде и форме лагерной пыли.

Пушкина принято считать государственником из-за его страха перед «русским бунтом, бессмысленным и беспощадным». Да, он написал «Капитанскую дочку». Но он же написал и «Медного всадника». Если кто не понял, то Даниил Гранин разъяснил в 70-е годы уже нашего «железного» века в незабвенном «Новом мире», что «Медный всадник» – это манифест личности, протест, брошенный государству, исполину и истукану, «идолищу поганому», вызов. Бедный Евгений всего только и хотел честно зарабатывать свой кусок хлеба, «успокоить» любимую Парашу в скромном, но уютном домике. Но у государства были другие планы. Великий Петербург был построен великим и безжалостным реформатором на костях, в том числе и на крови и муках его собственного сына, в месте, непригодном и противопоказанном для человеческого жилья, в месте, где долго буйствовали стихии, где наводнения, как гнев Господний, сносили дома и уносили человеческие жизни. И Парашу в том числе. И следует потрясающий диалог, который потом будет вечно воспроизводиться в дуэли личность – государство. Личность-диссидент (Евгений, царевич Алексей, Радищев, Герцен, Андрей Дмитриевич Сахаров, Владимир Буковский, Михаил Ходорковский): «Добро, строитель чудотворный!.. Ужо тебе!..»

Больше говорить не давали. В ответ на показанный грозящий палец или кулак показывали кузькину мать. Шел немедленный, автоматический ответ: «Тяжело-звонкое скаканье по потрясенной мостовой». Государство реагировало однозначно и однотипно: оно сходило с пьедестала. «За ним несется Всадник Медный на звонко-скачущем коне».

В этой дикой скачке государство губило и себя, и личность. Сначала – проигрыш в негласном состязании со средневековой Европой. В XVI веке отставание становится непоправимым. Потом – военные поражения. В Ливонской войне (XVI век), в Крымской войне, в Русско- японской войне. В Гражданской войне, наконец, когда победила неопугачевщина. Последний проигрыш – в «холодной войне» со свободным миром. В этой схватке погибла «империя зла».

И вот Россия опять пытается сделать вид, что она то ли орел-стервятник, «то ли буйвол, то ли бык, то ли тур». Пока еще ядерные боеголовки можно принять за рога. Это государство, бесславно испустившее дух в 1991 году, никогда не жалело людей-щепок, чтобы сохранить свой топор и дальше рубить лес (другого способа управления обществом мы не знали). Но топора для человеческого устройства в жизни оказалось мало. Дикое, бессмысленное, неоправданное жертвование миллионами, брошенными под красное колесо, привело не в рай, не в Эдем, а в ад, в самый последний круг. Выжимание последних соков из голодного населения на ВПК привело к ликвидации боеспособной армии. Попытка запугать весь мир привела к положению страны-побирушки, терпимой из-за ее нефти, газа и ядерного арсенала. Пока Запад изобретал 120 сортов детского питания, мы делали ракеты, танки и автоматы. Мы не научились создавать для человека ничего, кроме орудий его уничтожения: ни одежды, ни машин, ни обуви, ни пандусов для инвалидов, ни семейной системы призрения сирот. Закидав гитлеровские войска не шапками, но трупами никем не считанных и не сберегаемых солдат, мы использовали победу менее эффективно, чем Германия – свое поражение.

Принесенные в жертву личности не пошли впрок государству. Они встали ему поперек горла, и государство, вопреки своим ужимкам и многозначительным гримасам якобы великой державы, дышит на ладан, раздираемое коррупцией, бюрократическим беспределом, полицейской бездарностью, кавказской войной, обращенным против самого себя насилием.