Новое время #46, 2003 г.

Валерия Новодворская

Не для XXI века

Мы мало имели дело с религией. Все наше замороченное пайковым, насильственным атеизмом поколение привыкло считать не только христианство, но и ислам, и никому из нас не понятное кришнаитство, и дзен-буддизм, и иудаизм чем-то вроде прекрасного, сочного запретного плода. Несчастная судьба Афганистана вселила в нас интерес к нечитаному Корану, зеленому диссидентскому знамени и загадочному, но антисоветскому слову «моджахед».

Сколько диссидентов, одаренных острым, критическим умом, трезвых и ироничных, уверовали в Бога и стали жадно читать Библию только потому, что это было запрещено КГБ! Читая Солженицына, Мелькунова, Солоневича и Феликса Светова, находя в «Хронике текущих событий» материалы о налете КГБ на вертолетах на далекий литовский хутор, чтобы конфисковать 10 000 Евангелий – весь свежий тираж, мы проникались убеждением, что Бог – диссидент, антисоветчик из соседнего столыпинского вагона, проходящий с нами по одной 70-й статье. Бог был участником демократического движения, нашим сокамерником, и гэбульники часто спрашивали о Нем на допросах (вера в Бога была отягчающим вину обстоятельством и почти что направлением от КГБ и Института Сербского в психиатрический застенок).

Правозащитники не видели никакого смысла в повторении «Хари Рама, хари Кришна», но когда кришнаитов в 1987 – 1988 годах сбивали с ног и, как поленья, волочили в милицейские автобусы, мы начинали испытывать сочувствие и к персонажам «Рамаяны», и к Браме, и к ведическим книгам (в глаза их, кстати, не видя).

КГБ был неплохим миссионером: он внушил мне желание креститься, привил вкус к Библии, которую я демонстративно читала в Лефортове, и приучил никогда не расставаться с нательным крестиком (в Лефортове это право до августовской революции достигалось ценой сухой голодовки). Веровать – значило бунтовать, и мы уверовали. Все смешалось у российских демократов. Народовольцы демонстративно отказывались от исповеди, а диссиденты тщетно требовали себе священника и религиозную литературу (до конца 1980-х все это было недоступно для политзаключенного).

Но когда мы вышли из катакомб и перестали быть «первыми христианами», то есть неформалами, мы столкнулись с Церковью, институтом строгим и тоталитарным. И обнаружилось, что у веры есть побочные действия, нестерпимые для свободного человека, а религия – вещь столь же опасная для свободного развития страны, как политические доктрины коммунизма или фашизма.

И здесь американский кинематограф подкинул нам с большим опозданием фильм Б. Жилбера 1991 года о начале правления Хомейни и ирано-иракской войне. Он называется «Не для моей дочери». Но все, что есть в фильме, не подойдет ни сыну, ни внуку, ни бабушке, ни кузену.

Молодая образованная американка полюбила врача иранского происхождения из американской же клиники. У них родилась дочь. Муж хочет показать ребенка иранской родне. Бетти просит его поклясться на Коране, что они вернутся домой, в Америку. Муж клянется. Сюрпризы начинаются уже в аэропорту. Родственники мужа приносят Бетти черный хиджаб прямо к выходу из здания аэропорта. Она должна его надеть, иначе ее арестуют. Уже по дороге Бетти наблюдает большую общественную активность: смешанные женско-мужские патрули, которые следят за ересью в одежде. Бетти едва не упекают в тюрьму за несколько выбившихся прядей волос («потому что каждый волосок – это копье, направленное в наших пророков»). И это черное гестапо в черном авто – именно женщины!

Дальше – больше. Интеллигентный муж солгал, на самом деле он хочет остаться в Иране, он фанатик, а Бетти подпадает под страшные законы страшной тоталитарной страны: жена бесправна, она не может улететь в США (да и на улицу выйти) без разрешения мужа, а ребенок – собственность отца, при разводе достается только ему.

Как жена гражданина Ирана, Бетти автоматически становится иранской гражданкой. Ее великая страна (осталось одно консульство) ничем не может ей помочь. А вокруг хватают 12- летних мальчишек, устраивают на них облавы, чтобы послать на бойню, на иракский фронт. Вся страна – черный сгусток ненависти и мракобесия. Как черная медуза из «Туманности Андромеды».

Но в этом черном мире есть подполье западников, которые, рискуя жизнью, помогают бежать из страны таким, как Бетти. Через границу, горы, курдские поселения. В Турцию, где на здании посольства спокойно и легально трепыхается американский флаг. Наверное, такой была средневековая Испания. Оттуда можно было бежать только в Англию, где костры горели совсем недолго: во время короткого террора Тюдоров, в царствование Марии Кровавой.

Поэтому страшно видеть в своей собственной стране брызги этой черноты: в «гражданском неповиновении» нескольких женщин, решивших не снимать платков даже на фотографии в паспорт; в введении в Чечне шариата еще правительством Масхадова; в отрешении Патриархией от служения диссидентского пастыря отца Глеба Якунина; в погроме, который религиозные вандалы устроили в Музее А. Сахарова.

Сначала я думала о музейной выставке: не слишком ли жестоко так смеяться над христианством? А после ее разгрома и отказа судить погромщиков я думаю иначе: надо именно так. Трезвость, сатира и никакого пиетета. Иначе догматы станут тюремными стенами. Вольтер был прав: клерикализм – великая угроза для человечества. Первое, за что ухватилась РПЦ, – это запреты, чистки, ксенофобия, оправдание геноцида в Чечне (вместо крестового похода, что ли?). Не любовь, не понимание, не терпимость. Алчность. Злоба. Фанатизм.

Как выигрывает на этом фоне Протестантская церковь (те ее разновидности, где нет запретов, кроме евангельских, где основное – добрые дела, а не искоренение ересей)! Я никогда не войду в храм, где меня заставят напялить платок. Я никому не позволю указывать мне, что есть в пятницу, среду или субботу. Я скорее пойду на костер, чем стану соблюдать четыре положенных православному многодневных поста (чуть ли не полгода в совокупности). Каждая религия, дискриминирующая в чем-то женщину, – не что иное, как остаток средневекового варварства.

Современное человечество берет из христианства гуманность и добродетель. Все остальное – не для XXI века. А уж если женщин заставляют прятать волосы или лица – такая религия безнадежна и заслуживает столько же уважения, сколько обряды коммунистической идеологии.