Новое время #44, 2003 г.

Валерия Новодворская

Исааки наших жертвенников

Александр Сокуров снял еще одну притчу. Изначальный, библейский сюжет. Книга Бытия. Бегство от фараона. Красное море, поглотившее фараоновых слуг. Где-то там, в песках и бубнах, затерявшаяся дочь Иеффая – младшая сестренка Исаака. Момент истины, когда выяснилось, что бегство от фараона – это бегство от самого себя, от худшего в себе. Когда стало очевидным, что свобода начинается тогда, когда умрет последний родившийся в рабстве.

Притча называется «Отец и сын». Я с первых же кадров поняла, где видела финал человеческих отношений этих двоих: юного смелого сына, гордящегося своим отцом, и кряжистого отца, еще не старого, спортивного, совсем еще молодца, который дорожит каждой клеточкой тела сына, каждой родинкой, ощупывает его с болью и тоской, гладит, сжимает в объятиях, проверяет, не исчез ли сын за время сна. Мальчик тоже боится, у него те же видения, тот же ужас, то же желание спрятаться в отце, вернуться в первоначальное состояние рода, колена, или как там они это называли в незабвенном фолианте нашей юности, зеленом с золотом, в двухтомнике Томаса Манна, по которому мы постигали смысл Библии: в «Иосифе и его братьях».

И вот восемнадцатилетнему мальчику с ежиком волос снится, что его застигли врасплох, взяли тепленьким, оторвали от отцовского сна, что наконец-то он оказался один в своем сне – вот здесь-то его и расстреляли. Господи, где же происходит действие и чего боятся эти двое? Чистенький городок, трубы, крыши, слуховые окна, первый снежок на крыше, друг мальчика, разыскивающий друга отца, который ему тоже отец; а здесь уже совсем страшно, потому что речь явно идет о локальной, необъявленной войне, а исчезнувший военный получил глупый, непрофессиональный и преступный приказ, выполнил его, положил своих людей, а потом решил (и публично поклялся) воздать за все самому Главному… и пропал. Чтобы готовиться, не портить сыну жизнь, не подводить друзей!..

Как называются наши локальные войны? Кто такой Главный? Простенький вопрос, на засыпку. Отец юноши, кряжистый офицер, своего друга не осуждает. Видно, что он немало слышал таких приказов, что контртеррористической операцией он сыт по горло и что Член реввоенсовета, Маршал, Президент, Министр (разные ипостаси Главного) у него не в чести. Друга сына он обнадеживает, что его отец – честный солдат (хотя какие уж там надежды при таких планах). Но своего сына явно собирается отдать в те же недобрые, грязные руки: мальчик закончил военное училище.

Поэтому и ласкает он тело сына так исступленно, так судорожно. Поэтому я и вспомнила финал. Он висит в Эрмитаже, на правой стене. Рембрандт. Жертвоприношение Авраама. Вернее, миг перед жертвоприношением. Я ничего не знаю в живописи ужаснее. Это страшнее «черной серии» Гойи, Босха, «Герники» Пикассо. Безумное лицо Авраама, развевающиеся седые волосы. Он держит в объятиях нагого Исаака. В руке у него нож. И он как-то хищно и с сознанием права на это (а также с особенной, пронзительной нежностью) закрывает другой рукой лицо Исаака, чтобы тот не увидел ножа (по-моему, героя Рембрандта терзает напрасная надежда: а вдруг сын, не видя удара, не догадается, что его нанес отец?).

Что-то подобное проскальзывает в отношениях и двоих из фильма. Этот Авраам обожает единственного сына. Этот Исаак тоже не сопротивляется. А кто когда сопротивлялся? Отцу, Государю, Государству? Высшему Идеалу? Революции? Конституции?

В фильме нет женщин, одни только мужчины. Один только долг. От первого мгновенья до последнего. Одна только смерть. И я вспоминаю, что когда в той античности, которую мы еще сегодня переживаем, появляется девический лик, трагедия не смягчается. Право на сына – за отцом (как здесь не вспомнить грубую пародию на сокуровский миф – Тараса Бульбу с его патриотическим воспитанием, выбравшего для своего Андрия и врагов, и род смерти, а за несанкционированную любовь к врагу казацкой нации покаравшего тут же, на месте, своей рукой: «Я тебя породил, я тебя и убью!»).

Но ведь и мать не имеет никакого права на дочь. Здесь опять-таки приоритет у отца, Отечества, Армии, Флота. Да, даже у него! С жертвоприношения ни в чем не повинной Ифигении начался злополучный троянский поход. Не мог же Агамемнон знать, что Артемида спасет свою любимицу, подсунет на алтарь лань, а Ифигению отправит на работу в глубинку, в Тавриду, в подшефный храм. Кончится поход жертвоприношением юной Поликсены, смертью в Микенах Кассандры.

Это только нонкомбатанты, о комбатантах я уж и не говорю. А судьба дочери Иеффая, отправленной на жертвенник только потому, что ее отец полководец обещал отдать Богу все, что выйдет ему навстречу при возвращении домой. Он получил свою победу и честно расплатился с Богом единственной дочерью… с ее согласия. Это ужаснее всего. Кровавый, библейский, ура-патриотический закон жизни принижается с бездумной покорностью и теми, кто имел бы право выбрать иное: смех, поцелуи, учебу, путешествия, развлечения. Свою жизнь вместо унаследованной от отцов смерти. Кто первый посмел сказать юному, вступающему в жизнь существу: «Иди и умри»? Не важно за что: за фюрера, нацию, Зевса. А если за свободу – каждый должен решать сам.

Любая армия, кроме профессиональной, будет толкать новых Исааков на новые жертвенники. К горю новых Авраамов, которые не посмеют уклониться от выбора, сделанного их отцами и дедами. Весь нравственный конфликт повести Кондратьева об Андрее, вернувшемся с Дальнего Востока, его ни за что посаженном отце и о матери, не знающей, как напутствовать сына на фронт, – в этой античной коллизии: надо ли умирать за чужое, мрачное дело, за Молоха, поглотившего твоего отца? Нас так воспитали с младых ногтей, хорошими и плохими фильмами, хорошими и скверными песнями. Барды-халтурщики и высокие национальные поэты («До свидания, мальчики! Мальчики, постарайтесь вернуться назад»).

Спартанские поколения, умевшие с улыбкой зажимать выпущенные маленькими лисенятами кишки. 85 лет в строю, с Первой мировой. «И отцы убиты, и братья разбиты». И так ли уж виноват Мальчиш-Плохиш? Может быть, варенье с печеньем менее тошнотворно, чем вечные битвы с буржуинами, которых вовсе и не было, как выяснилось? В фильме Сокурова представлена мужская идеократическая военная культура, которой мы все вскормлены, как римляне молоком железной волчицы. Пора отрываться от железных сосцов, мир широк, и в нем есть культуры менее героические.