Новое время #42, 2003 г.

Валерия Новодворская

Не зная брода, не суйся в огонь

Спор века, который развернулся в историческом пространстве нашего журнала между Сергеем Ковалевым и бывшими узниками нацистских концлагерей, имеет под собой не только досадное недоразумение, но и не менее досадную, хотя и вечную проблему. Есть ли табу на анализ? То, что в странах, у которых есть основания каяться в грехах нацизма или пособничества ему, есть табу на ложь о преступлениях фашистов, – это справедливо. Есть в Германии такой закон.

Однако Сергей Ковалев не говорил ни о чем подобном. Он – убежденный антифашист и считает, что без Нюрнбергского процесса в мире вообще бы исчезла нравственная составляющая. Сергей Ковалев просто отметил то, что отмечали до него все исследователи и правоведы: что «архитекторы» Нюрнберга шли по непроторенному пути, что это был юридический прецедент и что это составляло проблему именно для граждан цивилизованных государств, носителей правового сознания (то есть юристов из США и Великобритании).

И тут в наш спор вмешиваются кинематографисты. Американский режиссер Ив Симоно поставил в 2000 году свою версию, которая тоже называется «Нюрнбергский процесс», только дошла она до нас, в отличие от блокбастеров, с трехлетним опозданием (и опять только в Музее кино и на кассетах). Стэнли Крамер, автор первой версии, тоже был американским режиссером, но его фильм, конечно, был менее рефлексирующим, более каноническим. Только в одном месте режиссер, показывая нам трагедию жены одного из нацистских преступников, открыл на минутку-другую правду, которую, конечно, затмевает первая, главная, правда. Другая правда в том, что самые страшные преступники – тоже люди, а их близкие и подавно, и эти близкие страдают, и никому их не жалко. В этом понимании, кстати, и кроется причина того, что Европа отменила смертную казнь. Ив Симоно впервые в своем фильме открыто приложил эти сомнения и новые европейские стандарты к столь табуированному сюжету, потому что смертная казнь на Нюрнбергском процессе считалась до недавних пор легитимным, справедливым и желанным следствием ужасов нацистских преступлений. До сих пор эту проблему пытались исследовать только дважды.

Это сделал Андрей Дмитриевич Сахаров, когда в своей работе, повествующей и о «стране», и о «мире», задал ужасный для пинающих сегодня Сергея Ковалева вопрос: «Долго ли еще будет страдать несчастный Гесс?» Гесс, как известно, умер в тюрьме Шпандау. Так вот, Андрей Дмитриевич Сахаров считал пожизненное заключение для гитлеровского функционера (все же он бежал в Англию) чрезмерным наказанием. Хватило бы и 20 лет. Более того: Сахаров полагал, что в Нюрнберге могли бы обойтись и без виселиц. И я с ним солидарна. Пропадать так пропадать. Готова отвечать перед Антифашистским комитетом вместе с Сергеем Ковалевым и Андреем Дмитриевичем Сахаровым.

Сегодня в Гааге никого не вешают. И я уверена, что, попади в руки к международному правосудию Пол Пот, который вполне сравнялся с Гитлером по масштабам геноцида и чудовищной жестокости, он бы тоже получил только пожизненное заключение, но отнюдь не смертную казнь. Мир изменился, и черствая троглодитская формула «око за око, зуб за зуб» стала считаться неприличной в кругах, где водятся люди гуманные и прогрессивные. Второй заход на эту истину в контексте гитлеровских преступлений сделал Анджей Вайда. В своем фильме «Пейзаж после битвы». Кончилась война. Американцы освободили концлагерь где-то на территории Польши. И отлучились, попросив заключенных постеречь эсэсовцев, которых они собирались судить за преступления против человечности. Объяснив предварительно вчерашним жертвам, что теперь не фашизм, теперь есть право и закон, и справедливый суд. А когда вернулись, оказалось, что правосудие уже не понадобится: эсэсовцев прикончили. Заживо закопали. В этом акте «правосудия» не участвовал только главный герой – студент- католик, которого играл Даниэль Ольбрыхский. И этим он сразу стал нам симпатичен. Эсэсовцев не жалко, жалко вчерашних узников… Закапывая заживо даже очень плохого человека, ты теряешь свою собственную человеческую сущность. В фильме Ива Симоно много возмутительного для гонителей Сергея Ковалева: американский судья – вообще противник смертной казни, на казнях настаивает советская сторона. Американские и английские юристы содрогаются при мысли о смертных приговорах, они жалеют Шахта и спасают Шпеера, который по статьям обвинения должен быть казнен. Но он искренне раскаялся, и ему сохраняют жизнь.

Режиссеру жалко и недалеких служак – Кейтеля и Йодля, которые не посмели идти против течения.

Американские летчики вначале устраивают даже вечеринку в честь Геринга (он тоже авиатор), они привыкли к рыцарским методам ведения войны, они еще мало знают о концлагерях…

Американский прокурор, главный обвинитель, хочет разбить Геринга в суде как профессионал, а не просто отправить его на казнь. И когда побеждает Геринг (было и такое заседание), и прокурор, и его коллеги порицают не Геринга, а себя.

Комендант тюрьмы добр к узникам, даже Рождество для них устраивает.

Режиссер жалеет жену и ребенка Геринга: они голодные, запуганные, одинокие. И комендант жалеет – на последнее свидание дает в камеру угощение и разрешает остатки взять с собой для ребенка.

Казнь вызывает у режиссера ужас, а не восторг. Порядочным людям очень тяжело карать, сажать, запирать.

В августе 1991-го и в октябре 1993-го мы испытали это «удовольствие» и от него, я вспоминаю, просто взвыли. Боюсь, что между Сергеем Ковалевым и его оппонентами нет недоразумения. Все гораздо хуже. В фильме для советской стороны нет сомнений: она даже не понимает, зачем обвиняемым дают адвокатов, книги и свидания.

Все было просто: закрытые суды для Власова и Берии, ложные обвинения, ОСО, казни в подвалах, «тройки».

Сергей Ковалев, кстати, тоже узник концлагерей. Только коммунистических. Не знаю, как он, но я считала газовую камеру меньшим злом. Умирать в наших лагерях не давали, вплоть до искусственного кормления…

Они это так и объясняли: смерть освобождает от наказания. В каком Нюрнберге ответят за это? Куда нам с Сергеем Ковалевым и другими диссидентами податься за правосудием? Что посоветует нам Антифашистский комитет?

Говорят, что в огне брода нет. Но, может быть, не стоит, не зная брода, соваться в огонь? Или хотя бы не учить других гасить пожар?