Новое время #40, 2003 г.

Валерия Новодворская

Торговый дом «Россия – Запад»

Сколько мы помним себя и русскую литературу, это всегда было так: благая весть, благостная Русь, теплая, кроткая, материнская страна и холодный, напыщенный, черствый Запад: что-то вроде кунсткамеры на плавучей льдине, постоянство геометра, поджатые губы, фальшь и скаредность.

Западная традиция здесь тоже однозначна, хотя и противоположна (и в некотором роде обоснована): является на театре исторических действий некий знатный иноземец, пишет после «мемуар», дивится, злобствует, брезгливо указует на рабство и темноту. Все маркизы, посетившие Россию, – немножечко Кюстины. И есть с чего. Контраст между «тщетою прокуренных изб» и величайшей придворной роскошью, между громкими и наглыми заявлениями о Третьем (или многополярном) Риме и манерами медведя в посудной лавке, который свою посуду, собственно говоря, и бьет. Запад всегда считал Россию отклонением от нормы, а единственной нормой в мире – европейскую традицию, западные ценности: свобода самовыражения и информационных потоков, открытость, прозрачность, конкуренция, превалирование частного перед общим, индивидуализм, стяжательство, комфорт, изящество.

Неприязнь была взаимной, но с российской стороны к ней примешивалась зависть. А с западной – брезгливая жалость. Психологически русская литература (кроме разночинцев – революционных критиков) готовила ксенофобов и изоляционистов. У Толстого Наполеон – образец фальши и позерства, а умение «графинечки» Наташи Ростовой танцевать русские танцы, попросту, по-деревенски, расценивалось автором очень высоко, прямо-таки как знак избранничества.

У Гончарова успешность Штольца уравновешивается «духовностью» Обломова, да к тому же «Обыкновенная история» с ее деградацией Адуевых – холодный душ по контрасту с воспеванием старого немца (и «нового русского» по совместительству). Чехов относился к этой теме очень сдержанно, холодно, но и у него в рассказе «Англичанка» уже присутствует этот главный контраст: хам-помещик, презирающий лощеный Запад; и гувернантка, презирающая хама-помещика и не считающая его за человека.

За границей все дорого – вот что мы от Чехова можем о ней узнать. Пожалуй, только Бунин и Куприн, два идейных эмигранта, описали Запад со вкусом и восторгом и выразили свои к нему теплые товарищеские чувства. Тургенев Запад не хулит, его герои оттуда не вылезают, но у него российские реалии (левое движение) представлены с неуместным восторгом, вплоть до того, что, лично ощипав и сварив курицу, одна героиня из «Нови» становится ближе к спасению Отечества.

Но главный «супротивник» Запада на нашем историческом и литературном небосклоне (после Победоносцева, Аракчеева и славянофилов по профессии) – это, конечно, Достоевский. Какие у него поляки! При всемирно известных и зафиксированных таких чертах польского менталитета, как удаль, беспечность, храбрость, рыцарство, нестяжательство, поляки Достоевского больше похожи на мольеровских или пушкинских купцов или мещан в представлении революционно настроенного Горького. Что до знаменитой идеи писателя о том, что католичество – не христианство, вложенной в уста не очень адекватного князя Мышкина, чьи безумно восторженные речи в адрес православия шокируют даже не слишком прогрессивного консерватора-сановника, то вы мне можете не верить, но я намедни слышала абсолютно аналогичный монолог. Из уст юного двадцатилетнего политолога, заканчивающего престижный институт.

Это воспроизводится генетически, из поколения в поколение (ведь юноша «Идиота» не читал!). Спесь, самодовольство, невежество, ксенофобия. И все это берет начало в той фразе, которая начерно сформулировалась во время петровских реформ, когда неумытую, затрапезную, косную Русь силой потащили в Европу: «Зачем тебе, матушка, в Париж? Чай, там погано!» Фраза из «Петра Первого» А. Н. Толстого стилизована под XVII – XVIII вв., но настроение XX века передает удачно.

Советского человека, предка россиянина, приучили считать Запад чем-то вроде большого гиперсупермаркета, куда можно зайти, отовариться технологиями, колбасой, сыром, итальянской обувью, немецким платьем, а потом насладиться у себя на Родине «духовностью». Которая раньше выражалась в том, что в продаже не было ни книг, ни одежды, ни обуви, ни еды, а гражданин получал затрещины от родного государства. Сегодня последний ингредиент тоже в его распоряжении (правда, вместе с едой, книгами и одеждой). Кажется, сегодня наша специфическая (по сравнению с Западом) духовность выражается еще и в том, что мы не очень еще умеем зарабатывать деньги, мечтаем о национализации собственности «олигархов», жаждем соединиться с батькой Лукашенко и безропотно воюем в Чечне, при этом осуждая Америку за агрессию в Ираке.

Запад относится к нам теперь, когда рвение миссионеров 1990-х годов (действительно желавших просветить и вестернизировать Россию) иссякло в силу нашей к этому профнепригодности, не менее прагматично и утилитарно. Сегодня мы для цивилизованного мира то ли цистерна с нефтью, то ли резервуар с газом, то ли алмазные копи, то ли склад древесины. Пришел – купил – увез. Для США Россия – хорошее прикрытие в вечном диалоге с Европой (смотрите, нас понимают, а вы...) Поэтому и чеченцы оказались в виде никому не нужной сдачи с не ими заключенной постыдной сделки. У европейских лидеров тоже имеется повод для того, чтобы привечать российских «руководителей», как раньше это делали с куда более неприятными советскими лидерами. Это попытка опереться на Москву в дружеском, но тоже вечном споре с США. Цистерна с нефтью и газовый баллон могут не волноваться: с ними будут иметь дело при любом раскладе. Подсчитайте теперь наши запасы черного, голубого, просто золота и прикиньте шансы чеченского народа на выживание.

Собственно, так было всегда. У Ивана Грозного покупали меха, у Алексея и Петра – лес, коноплю, пеньку, икру, семгу. Это в период мирного сосуществования. Конечно, худой мир лучше хорошей ядерной ссоры, но вот чеченцам не светит в этом контексте сносное сосуществование с Россией. Да и существование вообще, похоже. Здесь, в этом пункте, ни мы, ни Запад не изменились. Расплачивается слабейший. Тот, кому нечего предложить.

То есть хорошая доза цинизма в наших отношениях всегда была. Советские диссиденты, Куба, Чехословакия – все это было разменной монетой. Теория конвергенции, по Андрею Дмитриевичу Сахарову (капитализм Запада и социализм СССР в складчину создают нечто третье, суммировав свои добродетели и устранив пороки), пока срабатывает наоборот. Мы суммируем пороки, а вот добродетели в СССР или нынешних, скажем, силовых (и головных) структурах как-то не просматриваются. Лицемерие, приспособленчество, цинизм, прагматика... Мы вредим не только себе, но и Западу, а Запад вредит нам, потакая нашим попыткам хоть кого-то загнать обратно в империю... То есть мы не попадем на Запад, но можем его творчески переработать. Переварить...