Новое время #25, 2003 г.

Валерия Новодворская

Лебединая песня России

В начале лета может не наступить даже весна. Могут не вылезти вовремя зеленые листочки, может не появиться трава, может неделями кукситься солнце. В российской погоде нет ни стабильности, ни предсказуемости. Непреложно только одно: наступит май, и у Юрия Любимова на Таганке будет новая премьера авансом, предварительный показ для любимой, десятилетиями формировавшейся команды зрителей.

В прошлом году был «Фауст». В этом году – «До и после». И колесит по миру таганский балаганчик. «Чтобы от истины ходячей всем стало больно и светло…» Ликуют израильтяне, французы, греки, японцы, немцы. Глядишь, какой-нибудь столице Европы перепадет опера или спектакль, поставленный лично великим маэстро Юрием Петровичем, молодым, красивым, стройным и румяным в свои 85 лет. Небожителем.

Единственные «высокие технологии», которые Россия вывозит в Европу, – это любимовские спектакли. Они могут потягаться с компьютерами последнего поколения, которыми гордятся американцы и японцы. Что компьютеры! Юрий Любимов создает на время своих спектаклей «сон золотой» для человечества, причем в этом сне много жестокой, ранящей правды, но гармония этой трагедии такова, что собственной бедой и мукой наслаждаешься, как изысканным деликатесом, смакуешь ее.

Поэзия XIX века, самого конца, поэзия начала XX века, до 1917 года. Остатки былой роскоши в дивных созвучиях, агонизирующих на советском холодном снегу: на Шпалерной, у Крестов, в лагерном бараке, где умирал Мандельштам, в глухой деревне, куда сослали Иосифа Бродского. До и после. До конца света, до Октября, и после него, пока не смолк чуть слышный звон серебряного колокольчика, пока не затихли последние колебания стихов Бродского, нашего затонувшего колокола…

Стихи глубокие, холодные, вечные, зеленоватые и горькие, как морская вода. Серебряный век – это предощущение катастрофы, это интимный разговор с бездной, это амок, когда гибели не пытаешься избежать, а даже ее призываешь и жаждешь. Лучше Пастернака об этом никто не сказал: «Блок на небе видел разводы, ему предвещал небосклон большую грозу, непогоду, великую бурю, циклон. Блок ждал этой бури и встряски, ее огневые штрихи боязнью и жаждой развязки легли в его жизнь и стихи».

Это не преувеличение, не гипербола. Русские поэты действительно так жили в Серебряном веке. Сам же Блок написал: «И пусть над нашим смертным ложем взовьется с криком воронье, – те, кто достойны, Боже, Боже, да узрят царствие твое!» Вместо Его Царствия, правда, наступило царствие Антихриста.

И многие соблазнились. Но не поэты. Чтобы вернуться в поэзию, Маяковскому пришлось заплатить жизнью за самообман. За соблазн «Левого марша» и поэмы «Хорошо!». За лениниану. Но он не был поэтом Серебряного века, ему простительно. Не получили серебряного причастия и наши любимцы Е. Евтушенко и А. Вознесенский. Е. Евтушенко написал: «Танки идут по Праге, танки идут по правде», но он же передавал Бродскому ультиматум ГБ. Поэт не может быть государственником, поэт не может входить в структуры, поэт не может быть благополучен.

Как сказал художник Пиросмани: «Искусство – всегда несчастный случай». И уж никак не сравнить случай Мандельштама, из которого смертельные тюремные испытанья выжали несколько фальшивых сталинистских нот, и случай Андрея Вознесенского, создавшего «Лонжюмо» и «Уберите Ленина с денег». Да, это было искренне. Но это и есть соблазн. А вот И. Бродский не верил ни одного дня. И даже не пришел умирать на Васильевский остров, посмертно покарав Россию.

Блоковские «Двенадцать» закончились смертью автора. В красном безмолвии орущих «братишек», в хрусте костей в большевистском колесе поэт не слышал музыки. Мир для него оглох и онемел.

Толпа и поэзия – может ли быть что-нибудь более несовместное? Серебряный век был лебединой песнью России. Никогда так божественно не звучит голос этой прекрасной птицы, как перед смертью. «Чтоб, умирая, день, как лебедь, ронял из горла серебро…» (И. Эренбург).

И все-таки корифеи этого хора обреченных поэтов – это Анна Ахматова и Зинаида Гиппиус, две Музы. Как там в «Поэме без героя» про Музу, стоящую в очереди с передачей у «Крестов»? «…Рот ее сведен и открыт, словно рот трагической маски, но он черной замазан краской и сухою землей набит». Анна Андреевна прожила долгую жизнь, и прожила ее достойно. Она им не верила и у них не только не прислуживалась, но и не служила. Если бы не сын Лев, если бы не его срок, она бы, с ее прямотой и правдивостью, неминуемо бы погибла. Себя бы она вообще не берегла.

Зинаида Гиппиус – в спектакле королева. Чудесная гумилевская скрипка, заклинающая чудовищ, в ее руках. Блок смиренно благодарит ее за то, что она не отказалась пожать ему руку (не в «общественном», а в «личном» смысле). Да, она назвала чудовищами большевиков, она уехала, чтобы продолжать над ними издеваться еще долгие годы.

Надо было или уехать, или погибнуть, или написать «Реквием». Ахматова осталась ради него. Ее «Реквием» – это наш Нюрнбергский процесс. Советская власть прокляла его и приговорена. Поэты обладают правом Страшного суда. Суд присяжных поэтов: Зинаида Гиппиус, Осип Мандельштам, Борис Пастернак.

Серебряный век осудил следующий, железный. Наш век, скорее всего, будет пластмассовым.

Но поэты Серебряного века не упустят случая: мы были приговорены за пошлость, за отсутствие мысли, за нежелание страдать.

На сцене черный квадрат Малевича. Вот что, оказывается, он нарисовал. Черный квадрат как вход в другое измерение. Там, в черном жерле, запеклось время. Оттуда вылезают певцы из хора, Коломбина, Арлекин, Пьеро.

И туда они опять уходят. Этой пробкой – черным квадратом – опечатан Серебряный век. Последний век беспечальной, человечной и человеческой жизни в России!

Серебряный век, прошедший через огонь, становится свинцовым. Свинцовые советские времена, Пьеро, богатырский курган павшего в бою воина Н. Гумилева… Поэты-странники, пилигримы. «Мимо ристалищ и капищ, мимо роскошных кладбищ…»