Новое время #24, 2003 г.

Валерия Новодворская

Плывущие, чтоб плыть

На подходе Московский кинофестиваль. Близок к завершению «Кинотавр». Самое интересное – это то, что оспаривавшие пальму первенства на Каннском кинофестивале интеллектуальные хиты «Пианист» и (в прошлом году) «Русский ковчег» идеально укладываются в тематику и МКФ, и «Кинотавра». Фильмы типа «Пианиста», прогрессивные и антифашистские, обыкновенно получали все призы в Москве, а сумрачный, туманный и сложный «Русский ковчег» только на «Кинотавре» и мыслился бы, потому что даже для Канн и для Голливуда он слишком сложен, как вообще Россия и произрастающее в ней искусство.

Поверх экономических неурядиц, поверх векового «томления рабьих трудов», поверх жалких, заведомо проигранных страной выборов, поверх грязи и крови чеченской войны, скудоумия верхов и низов и привычного бессилия интеллигенции открывается «осветленный простор поднебесий».

Великий Сокуров вновь и вновь возит в Канны и в Голливуд свое золотое руно.

Посмотрев «Пианиста» и «Русский ковчег», я поняла, почему каннское жюри выбрало фильм Романа Полански. Есть степень отчаяния, которую не в силах вместить рассудок любого, самого компетентного, жюри.

Холокост и трагедия потерявшего всю семью в газовых камерах Треблинки Владислава Шпильмана – это огромное страдание, но оно всечеловеческое, касается всех и было преодолено всеми, особенно немцами.

Фильм «Пианист» страшен, но его ужас конечен и умеряется милосердием и подвижничеством тех, кто рисковал своей жизнью, чтобы спасти талантливого еврейского пианиста, скорее поляка, чем еврея, который узнал, что он еврей, только когда его семью лишили всех прав, загнали в гетто и от унижения перешли к уничтожению.

Не все поляки были антисемитами (о чем много писали прогрессивные авторы XX века). И даже нашелся один немец, офицер, настоящий интеллигент, который спрятал, накормил, обогрел гонимого музыканта, а сам погиб в советском концлагере через семь лет после войны (так что не всех военнопленных Советы отпустили домой после майской победы 1945 года; для многих зрителей это будет полезный холодный душ).

Но нацизм из Европы вытравили огнем и железом, и музыкант Шпильман в зале филармонии играет на любимом рояле, элегантный, в безукоризненном фраке; и кто посмеет сегодня не впустить еврея в кафе? И процветает, несмотря на войны и теракты, великолепное, умное и веселое государство Израиль, государство бывших жертв, сегодняшних великодушных победителей.

«Блаженны плачущие, ибо они утешатся». И Польша, и Израиль доплыли до своего Арарата через горькие воды нацизма и коммунизма. Они живут не беспечально, но достойно, и в мировом и европейском оркестре они имеют свою партию и если не первую скрипку, то вполне престижный и пристойный инструмент.

Фильм Сокурова о другом. О том, что не пережить и не переплыть. Русская история в «Русском ковчеге» заключена в сверкающие мрамором, золотом и зеркальными стеклами рамки Зимнего дворца, сиречь Эрмитажа. А ведь Эрмитаж – это уединение, изоляция, затворничество, приют ушедших от мира. И по этому уставленному фарфором из драгоценной саксонской коллекции, увешанному бессмертными шедеврами, сияющему люстрами и орденами сановников историческому пространству легкими шагами, невидимые для прошлого, сокрытые от будущего, безразличные настоящему странствуют сразу два Вергилия: наш злоязычный европейский оппонент маркиз де Кюстин, так разобравший по косточкам и осмеявший николаевскую (того, самого первого Николая!) Россию, и сам невидимый режиссер Сокуров.

Маркиз продолжает язвить, но постепенно проникается роскошной, совершенной, нежизнеспособной красотой этой витрины нашего прошлого. А за пределами николаевской эпохи для него открывается уродливый и непонятный мир: его собственный мир, пошлый и плебейский мир республиканской Франции, советский кошмар, вообще непонятный, железные конструкции XX века. И бедный маркиз охотно остается в блестящей, раззолоченной клетке Эрмитажа, поближе к объекту своей критики.

Мы, конечно, эпигоны, подражатели, мы жадно и любовно заимствовали чужие колонны, чужие полотна, Ван Дейка, Рембрандта, Рубенса и Тициана, мы ставили на стол чужой саксонский фарфор, пока не заработала фабрика Попова, пока не появились Крамской, Левитан, Куинджи и Нестеров.

Но вечная слава усопших империй подпитывала высокородную, абсурдную, слепую, сумасшедшую гордыню мира, заключенную в Зимний дворец, гордыню Третьего Рима, Византии и кесарей. И плывет ковчег, и в нем только чистые пары, кружащиеся в вечном завораживающем танце, и открываются залы, как страницы, как главы истории.

Там неистовствует Петр, а его пытается успокоить Катенька, Екатерина I.

Здесь безумный сторож, похожий на Харона, готовит гробы для блокадного Ленинграда.

А там Екатерина Великая бежит вдоль колонн, под искрящийся снег.

В одном зале накрывают парадный обед, в другом гремит вальс, в третьем посольство Персии пытается загладить смерть Грибоедова от рук погромщиков (тогдашних «антиглобалистов»), поднося русскому монарху огромный алмаз.

А вот шалят четыре великих княжны: Анастасия, Татьяна, Ольга, Мария. Вот пьет чай Алексей, вот целует Анастасию Николай Александрович, а Алекс и ее сестра Елизавета беседуют в анфиладе сказочных комнат. Здесь время остановилось, здесь они в безопасности, а снаружи за белыми стенами мрак, кровавый закат мира, Ипатьевский дом, заброшенная шахта, заточение, расстрел...

И вдруг мы понимаем, что вне этих сияющих зал вообще ничего нет. Черная, хищная ночь, охлос, перманентный бунт и перманентное рабство, избы, одинаковые что в XVI, что в XXI веке, вечная нужда и вечное нытье, астральное кольцо Беды, из которого нет выхода. Вся наша жизнь здесь, во дворце и в музее. Россия не для жизни, а для экскурсии. И наш гид Сокуров показывает нам воды Леты, разверзающиеся прямо у ступеней. Нева так похожа на Лету. Или на Стикс... Блистающий огнями «Титаник» Зимнего налетел на айсберг 1917 года. Атлантику нам не переплыть.

Прямо по Бодлеру и Марине Цветаевой: «Но истые пловцы – те, что плывут без цели: плывущие – чтоб плыть! Глотатели широт, что каждую зарю справляют новоселье и даже в смертный час еще твердят: вперед!».

Но для нас нет Арарата, а дождь будет лить вечно. Нам некуда пристать в этом мире. Россия – «Летучий голландец», и никто не снимет с нее проклятие до самого Страшного суда.