Новое время #19, 2003 г.

Валерия Новодворская

Беззаконие бумеранга

Казалось бы, история апартеида в ЮАР ушла в прошлое, исчезла с сайтов правозащитных организаций, из газетных заголовков и повесток дня в международных структурах. Но, оказывается, она еще тревожит память и умы в тех краях планеты, где когда-то стояла хижина дяди Тома, где гремело восстание Ната Тёрнера, где еще в XIX веке официально существовало рабство.

Посмотрев фильм Д. Руда «Плачь, любимая страна», вы ни за что не догадаетесь, чьего он производства, пока не увидите остров. Казалось бы, все в Америке утряслось, и отпала необходимость борьбы – уже не «негров» даже, а «афроамериканцев» – за гражданские права, и ближе всех к Белому дому темнокожие государственные деятели Колин Пауэлл и Кондолиза Райс. И если и найдется в Штатах сегодня расист, то ему выцарапают глаза именно белые соотечественники.

Но исколотая память народа, его интеллектуалов и его кинематографистов не утихает, и каждое полнолуние призраки из прошлого, призраки несвободы и позора, поднимаются со дна времен, и снова Гражданская война 1861–1865 годов, и Линкольн, и Грант, и Джефферсон Дэвис, и Джексон Каменная Стена, и сецессия, и «Дикси», и романы Фолкнера. И никак не возникнет та голубая светящаяся булгаковская дорога, по которой когда-то зашагали рядом Иешуа Га-Ноцри и прокуратор Иудеи всадник Понтий Пилат. Слишком мало лун прошло с тех пор, как «цветных» детишек приходилось водить в южные «белые» школы под охраной полиции. Надо терпеть и искупать вину.

Фильм Д. Руда – это очередной взнос в дело искупления. Даже с избытком. В фильме непутевый юный Авессалом, сын почтенного черного священника, ставший грабителем вместе со своим кузеном, сыном политика, борца за гражданские права темнокожих, убивает хозяина ограбленного дома, белого борца за гражданские права негров Артура. Отец Артура – фермер, почтенный человек, бытовой расист, сосед священника. Они все жили сепаратно, в своих замкнутых мирках, не соприкасаясь. У каждой общины, как у белой, так и у черной, были свои вагоны, свои церкви, свои клубы, свои политики. В фильме нет насилия, нет издевательств над африканцами. Свои больницы, свои митинги, свои школы. Самообслуживание. Все привыкли, уже не обидно. Публичные дома – и то свои.

Вот только слуги у белых все больше цветные, а на «общей территории», в суде, предельно уважительный к Авессалому-подсудимому и его защитнику судья все же командует: «Белые – направо, неевропейцы – налево». Никто не пытается протестовать. Все покорно садятся куда следует. Протестовал правозащитник Артур, убитый объектом своих попечений. Такой вот привычный, традиционный, «щадящий» вариант произвола. Не «черномазые», а «неевропейцы». Да, африканцы коренное население. Почему они должны сидеть отдельно? А почему папаша твеновского Гека Финна отказывается голосовать, оттого что какой-то мулат в северном штате (даже не здесь, в Алабаме!) имеет право голоса? Почему дядю Тома продали на юг его добрые хозяева? Другой валюты не нашлось на покрытие долгов… И ведь продали еще и Гарри, ребенка любимой горничной Элизы… И ведь это еще хорошие хозяева, их ставят в пример…

А в нашем фильме у африканцев даже есть свобода слова, они могут устраивать митинги против апартеида… Поэтому охваченный чувством вины Артур винит белых во всем, даже в преступлениях, совершенных африканцами, и пытается помочь: открывает клуб для коренного населения, чего не понимает его отец-консерватор. Закон бумеранга: совершенное зло возвращается к тем, кто содеял его, или к его общине, или потомкам, и нельзя уклониться, надо стоять и ждать удара. Этот же закон после смерти сына принимает и фермер, консервативно настроенный отец. Он построит новую церковь для африканцев в память о своем сыне, он жалеет Авессалома и его отца, и здесь он прав. Ведь Авессалом убил от страха, непреднамеренно, и смертный приговор – явное беззаконие.

Нельзя убивать человека за то, что у него нет денег на хорошего адвоката, как у сына оппозиционного политика Кумало, свалившего всю вину на племянника… Но в фильме явно наметились два подхода: готовность подчиниться закону бумеранга (кающиеся белые) и глубокое осознание порочности этого закона, нежелание прощать своим только потому, что они свои, и делать скидку: раз черные – угнетенный народ, значит, для них нет ни морали, ни закона, и они имеют право на месть.

Как раз с этой бескомпромиссной позиции выступают африканские интеллигенты-католики, представители «церкви для коренных народов». Есть, конечно, и белые расисты, и черные экстремисты, желающие повернуть ситуацию так, чтобы угнетенным меньшинством стали белые (политик Кумало). Но эти неглубоки и неинтересны.

Так что такое бумеранг – закон или беззаконие?

Священник Кумало страдает и молится, он верит, что его сын убил от страха, не по хладнокровному и жестокому расчету, но зло содеяно, и грех надо искупить. Ведь грабил-то его сын сознательно, и сын политика – тоже. И не от голода, не от невежества. Мальчики видели в семьях добрые примеры, были сыты и одеты, грамотны, а сын священника воспитывался в христианской вере. Ничто не толкало их на большую дорогу. Священник Кумало отвергает левые теории насчет «продуктов своей эпохи» и «социальной обоснованности» преступности. Человек одарен разумом и совестью, и он должен сам решать свою судьбу и отвечать за выбор перед Богом и людьми. И делать скидку для африканцев – значит их не уважать. И трижды не прав Марк Твен, когда оправдал в романе «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» якобинский террор тем, что феодализм был длительнее и мучительнее.

Отрубить голову Андре Шенье за то, что вилланы распугивали лягушек возле замка? Ничего этим не поправишь. Кровь не смывает кровь. И прав был Диккенс, противопоставивший в «Повести о двух городах» беззаконие в якобинском Париже торжеству права в Лондоне. Никому нельзя дать лицензию на несправедливость, даже жертвам несправедливости.

У Рея Брэдбери есть рассказ. Негры сбежали на Марс от этнического гнета. А на земле случилась атомная война, и выжившие белые просят убежища на Марсе. Они заранее согласны на все условия, им некуда деться, и негры отправляются делать таблички в кинотеатрах и трамваях «Только для черных». Создавать свой апартеид. А когда замученные и голодные белые до них долетели, черные марсиане почувствовали, что они рискуют стать подонками, и разломали все таблички. И на Марсе началась достойная человеческая жизнь.

«И если ждать умеешь без волненья, не станешь ложью отвечать на ложь, не будешь злобен, став для всех мишенью…» Что там обещает Киплинг такому стоику? «Земля – твое, мой мальчик, достояние, и более того, ты – человек!»