Новое время #6, 2003 г.

Валерия Новодворская

Техпаспорт настоящего каракозовца

В России никогда не любили реформ. Чего стоит только не имеющая аналогов пословица: «От добра добра не ищут». Какой уж тут прогресс… У нас выработался огромный опыт противодействия переменам к лучшему, и «войны за просвещение» в городе Глупове – это не преувеличение Салтыкова-Щедрина, а довольно точный «технический паспорт».

Первым под ушат народного гнева попал Григорий Отрепьев, и не как Самозванец, а как плохой царевич, Царевич-Плохиш. Больше всего тогдашних московитов возмущало, что он не ходит в мыльню вместе с женой, а только отдельно. Естественная стыдливость, целомудрие, чувство приличия здесь вменялись в вину. Григорий не спал после обеда – новый взрыв негодования. «Элита» же из бояр обвинила его в том, что он пощадил Василия Шуйского, заговорщика, их тайного главу, ими же и приговоренного трусливо к казни…

Во второй раз толпе и силам традиции, которые по сути были силами застоя, одолеть не удалось. Слишком неоспоримы были права Петра на престол, слишком бесспорна была сила этого характера… Бешеное несогласие общества с реформами Петра, доставшими всех, не только московитов, всех вытащившими на поляну из медвежьих углов, зиждилось отнюдь не на недостатке гуманизма у монарха (в том его обвинил царевич Алексей, и против этого обвинения возразить было нечего), не на его непристойных кутежах и не на войнах, которые он вел. Цари на Руси часто воевали, и часто из-за сущих пустяков. Общество XVIII века пацифистским не было.

Что до кутежей, то Иван Васильевич Грозный тоже устраивал оргии с опричниками. Опричников ненавидели, царя – нет. А что до жестокости, то здесь царь Иван мог бы дать царю Петру сто очков вперед. Однако Антихристом его народ не объявил…

Общение с иноземцами, «космополитизм», заимствование иностранного – вот было главное обвинение Петру. Это все было нестерпимо косному, изоляционистскому мирку, затхлому, который представляла из себя огромная страна.

Первое, еще достаточно робкое раскрепощение личной инициативы, когда «низы» шли наверх, если были умны, проворны и имели знания и хороший потенциал в бизнесе или ремесле, – это тоже не нравилось никому из лишенных знаний, умений и инициативы.

Ну ладно, курение вредно, и борьбу против «травы никоцианы» еще как-то можно объяснить. Но страх, что всех заставят «пить кофей», и именование «картови» (безвредной картошки) «похотью дьявольской» – это уже была чистая шизофрения.

С екатерининских времен реформы приобрели новое качество. Они стали касаться образованного класса, который ходил в театр, выписывал туалеты из Парижа, танцевал на балах и читал французские книжки. Остальные были предоставлены самим себе и своему византийскому укладу.

Следующий 12-балльный шторм произошел уже при Александре II. Ситуация почти 150- летней давности до смешного совпадает с нашей, 1991–92 годов. И даже 1994–95-го, потому что реформам Александра тоже сопутствовала «маленькая колониальная война», но только не в Чечне, а в Польше. А Кавказская война была тогда вечным фоном, на нее не роптало даже образованное сословие, жалевшее поляков. Суть реформы Александра до боли опять-таки схожа с нашей. Кратко можно сформулировать так: «От круговой поруки – к личной ответственности». Все реформы Александра, в том числе и судебная, и университетская, так строились.

Разрушение общины (открытый выход), суды присяжных, состязательность процесса – все это вело к эмансипации личности. Но ведь и у нас было то же самое. Право на выход из колхоза, из гарантийки одинакового жалованья и одинаковой пайки; право на создание фермерского хозяйства – это же будущие столыпинские «отруба». О крепостном до 60-х годов XIX в. заботился барин. О советском человеке заботилось государство. Вернее, делало вид, что заботилось. Как лагерный кум купно с бригадиром. Необходимость личных усилий, возможность неравенства и отсутствие гарантированной порции баланды вызвало массу протестов и дикую ненависть в «народниках» что в 1861 году, что в 1992-м.

Даже великий Некрасов оказался среди недовольных и в своей программной поэме «Кому на Руси жить хорошо» обвинял реформу в том, что она ударила одним концом по барину, другим – по мужику.

И многие Гриши Добросклоновы ударились в террор по примеру Каракозова. В его прокламации было написано, что «царь обманул народ: обещал дать землю и не дал». А как, скажите, мог он дать чужую землю, ведь земля принадлежала тем самым злокозненным помещикам… Освобождение без приданого – ведь это то, в чем обвиняют Чубайса.

Неким ремейком великих александровских времен послужили столыпинские реформы. Петр Столыпин пытался вытащить мужиков из теплого хлева общины, создать средний класс европейского образца и увенчать все эти прелести конституцией и свободами. Но страна не захотела ждать, и страна не поблагодарила Петра Аркадьевича, а навеки сделала отверженным и заклейменным. Восстание 1905 года должно было быть подавлено, как и путч 1993-го. И то, и это нельзя было сделать бескровно. Но сделавший и то, и другое обрекал себя на репутацию монстра.

Интеллигенция не сказала ни одного доброго слова над гробом Столыпина. Ельцин тоже не был ими прощен.

Сегодня пыльный советский мир, не желая уйти молча, в последний раз бросает реформаторам эти обвинения, весь этот неджентльменский набор: приватизация, либерализация, 1993 год. Реформы – это был резкий звонок будильника, пробудивший страну от очарованного сна про то, что у нее есть деньги, социальная справедливость, прогресс, уровень жизни, и оставивший ее на голой жесткой земле реальности в свободе и тоске, что, по Сартру, – одно и то же. Но даже в заявлениях некоторых демократов мы с огорчением читаем те же скудные мысли традиционалистов.

Эволюция общества в России – не шоссе, а грязная и пыльная разбитая дорога. И страна то делает трудный, мучительный шаг, то надолго застревает в какой-нибудь колдобине.