Новое время #51, 2002 г.

Валерия Новодворская

Гамлет нашего времени

Мы знавали разных Гамлетов, потому что прочтение Шекспира – всегда соавторство. Шекспир меняется вместе со временем, потому что меняемся мы. Он глубже и холоднее Толстого, он ничего не разжевывает и не кладет в рот. Надо зачерпнуть ведром из колодца, со студеного дна.

А если бросить в ведро с Шекспиром немножечко режиссера Дмитрия Крымова и несколько листиков переводов Андрея Чернова (давно никто не переводил Шекспира!), то получится срез эпохи, портрет поколения.

Наш первый «оттепельный» Гамлет–Смоктуновский был, конечно, шестидесятником. А шестидесятники хоть и идеалисты, но советские идеалисты. Умные, интересные, опасные существа. Верующие всегда опасны. Ради веры своей они готовы совершать подвиги.

Гамлет Пастернака и Смоктуновского, только что оттаявший после сталинской зимы, еще дышал теплом и табачным дымом диссидентской кухни. Там же его научили, что «в начале было Дело!»

Тоже, кстати, Пастернак перевел. И «Фауста», и «Гамлета». Он, кажется, и революцию принял устами и судьбой своего Юрия Живаго, потому что большевики тоже делали «Дело».

И Гамлет-шестидесятник тоже пошел ломать свои дрова. Убил безобидного Полония, чужими руками отправил насмерть двух бывших друзей, Гильденстерна и Розенкранца. Оскорбил и оттолкнул Офелию. Убил Лаэрта. Заколол короля. Исполнил свой гражданский долг и опочил на куче трупов. От этой праведной деятельности и живых-то не осталось! Офелия утопилась, королева отравилась…

И тут, конечно, Фортинбрас является и одобряет: «Пусть Гамлета к помосту отнесут, как воина, четыре капитана…»

Словом: «Идут пароходы – привет Мальчишу! Гудят паровозы – привет Мальчишу!»

Насколько же с Плохишами спокойнее. Лучше уж бочка варенья, чем реки крови.

До этой истины мы додумались поздней, в конце восьмидесятых, когда пролилась кровь в Баку и Сумгаите, когда темницы тяжкие стали рушиться и неслыханными переменами и мятежами вскипели ожившие (увы, не для добрых дел) народные недра.

И тогда Валерий Белякович ставит в Театре на Юго-Западе своего «Гамлета». Гамлета, деятельность которого «по предотвращению порока и защите добродетели» приводит к установлению фашизма. Рогатые каски солдат Фортинбраса, руки, вытянутые в знаменитом приветствии «Хайль!»...

Ленкомовский Гамлет был философом. Интеллигентская рефлексия подсказывала ему, что власть – абсолютное зло, что ради власти брат убивает брата, вдова пойдет за убийцу, а он сам убьет дядю и еще кучу людей. А когда-то они все любили друг друга.

Еще одного Гамлета подкинул нам «Театр на досках» Сергея Кургиняна где-то в 1993–1994 гг. Это был Гамлет желчный и мстительный, Гамлет побежденных, Гамлет, преданный Красным Призракам, реставратор тоталитарных эпох, эпох жестоких, нечеловеческих, но не лишенных медного величия и кровавой красоты. Это был Гамлет с Цветами зла в бутоньерке. А Королем-Призраком был Железный Феликс.

«Гони коней, гони коней! Богатство, смерть и власть, но что на свете есть сильней, но что сильней, чем страсть…» Что делать, если «тишь и гладь нужна одним», а «другим нужна война»? «Враги поймут, друзья простят»?

По крайней мере, все эти кровожадные короли: Мараты, Робеспьеры, Троцкие, Феликсы – займут свое место в анналах и на пьедесталах.

И вот, наконец, наш последний Гамлет – на сцене Театра им. Станиславского, Гамлет Дмитрия Крымова, сына театрального Короля Анатолия Эфроса, чья тень еще блуждает по подмосткам многих московских театров.

Этот «Гамлет» подводит черту, именно он заставил нас инвентаризировать всех остальных. Это «Гамлет» самый современный и самый средневековый, он прагматичен и циничен, он без сантиментов и бархатной утешительной лжи. Он оспаривает самого сильного Гамлета былых эпох – Гамлета Высоцкого, Гамлета-диссидента, захлестнутого железным занавесом из проволоки на таганской сцене, Гамлета, которому не дано изменить мир, но дано ненавидеть, Гамлета, бросающего вызов гэбульнику Полонию, сексотке Офелии и партийному боссу Клавдию.

Крымовский Гамлет не противоречив, потому что современное оформление спектакля и средневековая его жестокость и грубость вытекают из его политической стихии.

«Гамлет» – о политике, а политика – всегда средневековье. Бульдоги под ковром, смертельная схватка за власть, кинжал и пистолет, гранатомет и пластит, слив компромата и «черный» пиар. Это все известно со времен Ричарда III (вспомните одноименную пьесу того же автора).

Гамлет–Гаркалин, безусловно, реформатор. А реформатору, в отличие от диссидента, дано действовать. Но какими методами действуют в средневековье?

Мы попадаем в роман Стругацких «Трудно быть Богом». Гамлет–Гаркалин – явно из будущего, с другой планеты, из Европы. Он не хочет опускаться до средневекового убожества. Но все призраки этого мира гонятся за ним.

Идет блоковский снег – прямо на сцене. «Открыли дверь мою метели, застыла горница моя…»

А домашний призрак милого Отца в джемпере делает real politik – и превращается в изощренного и двуличного дядю в смокинге. Один актер, Николай Волков, на все про все. И ясно, что Отец Гамлета был такой же, как Дядя. Но теперь он мертв, значит, он человек. Его можно любить, он вне игры.

Перевод А. Чернова груб и нежен одновременно. Он откровеннее пастернаковского. Он не оставляет иллюзий. Для королевы нет добродетели, для короля нет добра. Для дочери министра нет частной жизни. У принца нет друзей. У реформ нет будущего, потому что в средневековье все реформы идут через кровь и хруст костей. И дон Румата, и Гамлет берут в руки меч и от меча и гибнут, уподобляясь своему окружению. Гамлет рыдает от ужаса, бегает от Призрака, и смерть для него – желанный выход.

По этой версии реформы нельзя отвоевать, их можно только вырастить. И ни Дмитрий Крымов, ни Андрей Чернов, ни Шекспир не виноваты в том, что на нашей почве, на «датской», ничего хорошего давно уже не растет.