Новое время #50, 2002 г.

Валерия Новодворская

Здесь продается шкафчик фирмы "Партия"?

Человечество стало многопартийным довольно давно. Но до античных времен оно просто об этом не знало, хотя партия возвращения в Египет и партия пути в Землю обетованную бродили вместе с древним иудейским народом по Синайскому полуострову еще в доисторические для западной цивилизации времена. Моисей был типичным партийным лидером, а вопрос о партийной коррупции был впервые поставлен именно тогда (история с поклонением золотому тельцу). В качестве спонсора на этом историческом этапе у партии Исхода фигурирует Иегова (помните манну небесную и даже жареных перепелов по заявкам партийных масс?). Иногда партайгеноссен доводили спонсора до отчаяния, и тогда он замысливал действия, очень похожие на те, которые сегодня предпринимает по отношению к исключившей его либеральной части «Либеральной России» Борис Березовский (планировался новой потоп, апокалипсис точечного и адресного характера и прочие прелести).

Слово «партия» впервые прозвучало в Элладе времен Солона (VII в. до н. э.), как все наши главные политические слова. Солон был еще большим сторонником многопартийности, чем советские диссиденты, которые время от времени тайно создавали что-то типа ВСХСОНа или НТС, каждый раз расплачиваясь годами заключения или даже жизнью. Поэтому-то и добивались так отмены 6-й статьи советской конституции (о руководящей и направляющей роли КПСС), что это открывало дорогу многопартийности. Ведь несчастным советским интеллигентам казалось тогда, что можно восстановить ситуацию времен Учредительного собрания.

Солон предлагал лишать гражданских прав всех, кто не участвует в борьбе партий. В принципе афиняне боролись всласть. Но названий эти партии не оставили, потому что боролись сегодня за одно, завтра – за другое, и запомнились только партийные склоки. То есть партийная борьба была первична, а партийные программы – вторичны.

Четкое стабильное партийное существование обрели организованные римляне. Оптиматы и популяры – от этих двух направлений уходит в туманные дали пыльный партийный шлях. От оптиматов: норвежские баглеры, тори, республиканцы США, фельяны (партия крупной буржуазии времен французской революции), «Союз в защиту пятой республики» (голлисты), октябристы, СПС. От популяров: биркебейнеры (Норвегия), демократы США, виги (сегодня лейбористы), СДПГ, «зеленые», французские социалисты, кадеты, жирондисты (1790 г.).

В Россию многопартийность пришла тогда, когда было уже слишком поздно. Общество, не имевшее политической культуры, было обречено на гражданскую войну, и первый смотр сил был в I Государственной думе. Помните, как это все случилось? Незабвенный Валентин Катаев подсмотрел в своем романе «Белеет парус одинокий». На стене расклеен царский манифест. Останавливается извозчик, из экипажа вылезает барин в пенсне. Читает с восторгом про свободу совести, слова и печати и кричит извозчику, чтобы он ехал в ближайший ресторан: «Гони, скотина! Полтинник на водку!» Наверное, это был первый октябрист.

В первых четырех Думах собрался вполне пристойный для страны, пребывавшей до XX века вне легальной политики, джентльменский набор. Верноподданнические в пристойной форме (на уровне английской монархии до XVII века) и умеренно-либеральные октябристы; прогрессисты (партия образованного капитала), лояльные, но ориентированные на экономические вопросы предприниматели. Кадеты, партия нелояльной, но цивилизованной интеллигенции, требовавшей конституции. Впрочем, они не отказывались и от севрюжины с хреном. Это было лучшее, что сулила нам наша многопартийная судьба. Умные, просвещенные, интеллигентные профи, идеалисты, умеющие заработать честным трудом на приличную жизнь. Сливки среднего класса, его интеллектуальная элита. Аналогов в истории нет, разве что сегодняшние европейские гандисты из ТРП (транснациональные радикалы). Ведь «не давать ни податей, ни рекрутов» недемократическому царизму – это была первая в мире кампания гражданского неповиновения.

Меньшевики соответствовали европейским социал-демократам. Большевики ничему не соответствовали, зато им соответствуют «Красные бригады», «Сендеро луминозо» и РКП Анпилова. Еще есть сходство с итальянскими карбонариями и французскими якобинцами. Сложнее с эсерами. Правые – это помесь гёзов Вильгельма Оранского с «Памятью» образца 1990 года; левые – это перманентное восстание Уота Тайлера (плюс Робин Гуд) с сильными вкраплениями из «Земли и воли». Нормального фермерства не было до 1913 года, и никто не мог его нормально представлять; ну а после 1913-го шел 1914-й... Пуришкевич почти совпадал с нынешним Хайдером (Австрия) или Ле Пеном (Франция).

Но самое интересное началось в 1992 году. Многопартийный пейзаж становится фантастическим. Люди отводят душу после тоталитарной зимы. ДВР сочетает октябристское отношение к Ельцину и августу 1991-го с кадетской программой. ДС берет экономическую программу от тори и Берлускони в сочетании с «зеленым» и анархистским отношением к внутренней политике, а в области внешней политики – курс на США (что «зеленые» отвергают). «Яблоко» идет по социал-демократическому пути; «Вперед, Россия!» копирует Forzza Italia. Анархисты делятся на анархо-коммунистов и анархо-либералов, что сроду не случалось.

Но это причудливое цветенье кончается к 2000 году, при первых же холодах. Еще никого не лишили свободы или регистрации, а силовые линии уже закручиваются к центру. ДВР кончается, и начинается СПС (чистые октябристы). Уходит из него «Либеральная Россия» (чистые английские либералы или кадеты). Из «Либеральной России» уходят к Березовскому прагматики на базе меню из «ЛогоВАЗа» (кенгуру, страус, икра, шампанское) и всеядности (будущий блок «КПРФ плюс»). «Яблоко» присоединяет к социал-демократии монархические идеи «доброго царя» и «реформ сверху», чего в природе еще не бывало. Социал-демократы (Титов – Горбачев – Яковлев) из партии социальной демократии начинают проявлять октябристскую предупредительность к власти. Появляется «Единство», которое не партия, а несиловой вариант опричников или преторианцев. Аграрии борются не за землю и волю, а за переходящий бюст Дзержинского.

Словом, гарнитур фирмы «Партия» оказался с советским душком. Как шкафчик типа «Гей, славяне».