Новое время #46, 2002 г.

Валерия Новодворская

Сталинизм для домашнего употребления

У плохого человека были хорошая идея, хорошая партия, хорошие товарищи и хорошая жена. Плюс к этому у него были хорошая дочь и хороший старший сын. И довольно-таки сносный учитель, гуру, сэнсэй. А страна у него и вовсе была замечательная.

И что из всего этого вышло? Плохой человек изменил своему сносному учителю, довел до самоубийства хорошую жену, отрекся от сына, трепал нервы и портил жизнь дочери, прикончил по одному своих товарищей. Страна же осталась замечательной.

Потом плохой человек умер, оставшиеся в живых его сподвижники еще немного постреляли друг друга, а потом один из них, самый лучший (тот, кто оказался наверху), рассказал всем, какой его старший товарищ и вождь был плохой человек. При этом не очень понятно, что происходило с идеей и партией. Не исключено, что как они были хорошими, так и остались. А выживший сподвижник товарищей больше никогда не уничтожал. Убивали только тех, кто не признавал ни хорошую партию, ни хорошую идею. Или просто просил немножко хлеба и мяса (скажем, в Новочеркасске).

Угадайте, о чем это я. Вы очень удивитесь. Я своими словами пересказываю вам суть, сюжет и фабулу американского фильма в трех сериях «Сталин», который был поставлен режиссером И. Пассером в 1992 году, по свежим следам августовской революции, а до нас и до ОРТ добрался в этом октябре (видно, в порядке уцененки в силу срока давности).

При всей моей приверженности к американскому кинематографу могу сказать, что тема страшной советской истории голливудским режиссерам не по зубам. И если бы только им!

Во-первых, в качестве литературной основы привлечены мемуары Светланы Аллилуевой, а она явно была не готова поступить со своим отцом так, как советовал Тенгиз Абуладзе в фильме «Покаяние». Фильм наводит на ужасную в своей простоте мысль: сталинизм стал семейной драмой (домашней, внутренней) не только для СССР и постсоветских государств и не только для мирового коммунистического движения. Так же в большинстве случаев увидела сталинизм левая (или близкая к левым), вполне пристойная европейская интеллигенция.

На Западе генетической, исколотой, изуродованной памяти о страхе и нищете нет. Этим, видимо, и объясняется непонятная нам снисходительность по отношению к коммунистическим лидерам (кроме Сталина) и коммунистическим идеям в западных исторических интерпретациях. Что проявилось у того же Кёстлера в «Слепящей тьме», в многочисленных западных и восточноевропейских эпосах о Бухарине – любимце не только «всей партии», но и западных интеллектуалов, да и в многочисленных произведениях наших «пятидесятников» – писателей-коммунистов, прошедших через лагеря.

Скажем, Алдан-Семенов с его «Барельефом на скале», где есть крайне привлекательный образ твердого и честного ленинца-узника колымских лагерей Петракова.

А в самом американском фильме мы встречаем Ленина дважды (на своих ногах) и еще раз уже в конце жизни, полуинвалидом. Мы слышим его речь на Финляндском вокзале (то ли Жорес, то ли Цицерон, то ли Демосфен). Создатели фильма явно видят его глазами восторженной энтузиастки Нади Аллилуевой.

Далее он возмущается отношением своих сподвижников к грузинским товарищам. Как же: и там эсдеки, и здесь эсдеки. А потом мы видим несчастного паралитика, который мирно гладит котика и страшно угнетен посадившим его под домашний арест Сталиным. И только! Где же тот жестокий и целеустремленный фанатик, который чуть ли не на смертном одре писал негодующие письма «товарищу Курскому» о недопустимости ослабления террора, который и во время НЭПа напоминал, что НЭП террор не отменяет, который все время требовал расстреливать священников, офицеров, «буржуев» и даже почему-то проституток? Где тот гуру, еще при жизни которого 15 миллионов россиян погибли от голода, террора и Гражданской войны? Где напоенный кровью и злобой запекшийся воздух эпохи? Он есть у Платонова в «Чевенгуре», у Зазубрина в «Щепке» (впоследствии, через 68 лет, фильм «Чекист»), да и душераздирающие свидетельства Мельгунова («Красный террор») о жутких пытках в провинциальных чрезвычайках, о крови по колено в подвалах ВЧК в освобожденной от красных Самаре и Ивана Солоневича о раннем ГУЛАГе («Россия в концлагере») были к 1992 году уже напечатаны.

А Троцкий! Рафинированный интеллигент в пенсне, жалеющий белых офицеров, являющийся нам в романтическом облике политссыльного в спецвагоне... Реальный Троцкий был чудовищно жесток и собирался действовать чуть ли не полпотовскими методами, загнав несчастный народ в охраняемые поселения, лишив его полностью частной жизни, посадив на жесткий паек... Он был левее Сталина, и его «перманентная революция» могла привести к мировой войне гораздо раньше 1939 года. Сталин по сравнению с ним был центристом, а Ленин – чуть ли не либералом.

Конечно, после высылки он вспомнил о демократии и стал обвинять Сталина в тирании. Мы это могли наблюдать на живых примерах. И гэкачеписты, и Руцкой с Хасбулатовым, и Ильюшенко, оказавшись в Лефортове, назвали себя узниками совести и стали апеллировать к тем самым западным ценностям, которые пытались изжить на территории России.

Особенно приятным в фильме выглядит Бухарин, который пожалел истребляемых крестьян только в 1930 году. А в 1920-м он написал «Азбуку коммунизма», где доказывал, что тем несознательным элементам, которые не хотят жить при коммунизме, жить и вовсе не обязательно. Сталин учился читать по его азбуке, вот и все.

Гриша Зиновьев с бабочкой в фильме выглядит светским львом. А питерская интеллигенция, которую он истреблял, считала его Калигулой из-за бессмысленных зверств. И обаятельнейший Киров, и интеллектуальный Каменев – все они были пайщиками системы, где только им были обеспечены приличная еда, квартиры, курорты, комфорт и даже жизнь. А Сталин лишил их этой привилегии – вот в чем суть конфликта сталинцев и ленинцев. Жизнь входила в спецпаек, но их уравняли в правах с илотами – населением Советской России.

Право на жизнь только для своих – вот незабытая формула коммунизма.