Новое время #41, 2002 г.

Валерия Новодворская

С Любимовым не расставайтесь

Над Таганкой веют ветры мифа, пахнущего вечностью. Когда-то молодой В. Катаев написал в одном из ранних рассказов, что театр для него имеет теплый вкус шоколада, оставшийся от детства. Вечность пахнет шоколадом, и розами, и духами. Вечность пахнет кулисами, канифолью и конфетти. И вечно молодой, свободный, красивый и нарядный Юрий Любимов с красавицей-женой Каталиной, похищенной некогда у венгров, королевой своего Бала Королей, и с юным сыном Петей, знающим пять языков, очень органично вписываются в эту вечность и этот миф.

Почти неуязвимый Зигфрид, художник-воитель, не сдавшийся на милость времени и судьбы, чей меч – сверкающая мысль, вокруг которой к каждому спектаклю закручиваются цветные спирали таганской Галактики.

Неустрашимая Валькирия из Будапешта, вооруженная памятью о 1956 годе, подносящая своему герою пенящийся кубок.

И светлый, прекрасный Бальдр, бог Любви и Весны, несущий, однако, в своей крови и памяти воинствующую Вечность.

Таганка – давно уже некий Ясень Иггдрасиль, проросший сквозь все эпохи, все режимы, все времена. Как сказано в почти таганском по духу фильме Евгения Киселева, половина которого поспела к 30 сентября.

Наивные и свежие, как подснежники, шестидесятые. Открытие сезонов: Брехт. Желчный весельчак, ерник, идеалист, мятежник. «Добрый человек из Сезуана», чья безысходность умерялась артистизмом Любимова и Славиной и ликованием условно-досрочно освобожденных: «Нате вам, выкусите! Не те времена, теперь можно и в черных тонах, теперь мы имеем право на пессимизм!»

Реализовывалось право на трагедию – очень важное право для интеллигента, и от этого хотелось не плакать, а петь и плясать. Видел бы это старина Брехт!

Сумерки семидесятых: процессы, подобные процессу Бродского и Даниэля с Синявским, были поставлены на конвейер. Холод от замороженной Пражской весны дошел до самого сердца. По Александру Блоку: «И гордость нового крещенья мне сердце обратила в лед. Ты мне сулишь еще мгновенья? Пророчишь, что весна придет? Но посмотри, как сердце радо! Заграждена снегами твердь. Весны не будет, и не надо: крещеньем третьим будет – Смерть».

«Жизнь Галилея». Новая для нас истина: «Несчастна та страна, которая нуждается в своих героях». Страна была отчаянно несчастна, и герои со скоростью диссидента в неделю уходили туда, где нет ни театров, ни человеческого общества, ни будущего.

Стыки эпох были, как стыки на рельсах. Могло здорово тряхнуть. В 1969 году я еще успела ухватить таганские шестидесятые. А когда я вернулась в 1972-м, их уже и в помине не было, шли семидесятые, и недолго шел запрещенный потом «Господин Мокинпот» Вайса. Скакали по трапециям и жердочкам бесстрашные викинги Таганки, и разбрасывались горстями вырезки из «Правды» и прочих советских массмедиа: дурь из головы г-на Мокинпотта, из-за которой он так страдал. Конечно, запретили. Но остался железный занавес в «Гамлете», и гэбист Полоний, и революционный узник совести Эльсинора – Высоцкий, и несостоявшаяся жена декабриста – Офелия. «Россия, Лета, Лорелея».

Бедный Мастер вынужден был давать расписаться на кабинетной стенке деятелям партии и правительства. Надо было спасать театр, не дать прихлопнуть, загасить огонь. Теперь и путинская подпись на той же стенке есть...

Зато внизу, в фойе, с 1960-х по 2000-е, неизменны четыре портрета: Брехт, Вахтангов, Мейерхольд, Станиславский. Четыре кита. Учителя.

Политический, обнажающий суть вещей театр, восстание духа против филистеров всей земли (Брехт). Сказка, карнавал, Венеция (Вахтангов).

Неистовство и мессианство 1920-х годов, революция форм и приемов, грузовик на сцене (Мейерхольд).

И аристократизм классики, ее холодноватое совершенство. Неспешное течение мейнстрима Станиславского.

Фильм Киселева, при всей его теплоте, колется острыми углами и сверкает алмазными гранями. Вот Мастер подвергается унизительной процедуре: у него в очередной раз принимают спектакль, и он еще должен объясняться и оправдываться. Страничка из жизни г- на де Мольера, правда? Вот жалуются актеры: мэтр слишком строг.

А по сообщениям «Свободы», нашего анти-Совинформбюро, мы несли большие людские потери, «они» занимали все новые и новые города... Под этот военный метроном и снят киселевский фильм. «Таганка с Мастером...» (потому что «и без» отнесено к неюбилейным темам и оттого отложено на потом). Зря! Это не по-нашему, не по-тагански. Худшее выставляется в красном углу в первую очередь.

Семидесятые – это Вечный огонь, зажженный у портрета Булгакова в «Мастере и Маргарите».

«Возложите на Время венки. В этом Вечном огне мы сгорели. Из жасмина, из белой сирени на Огонь возложите венки» (А. Вознесенский).

Тот самый ясный огонь, к которому тщетно стремится лирический герой Б. Окуджавы, чтобы найти красную реку и синюю гору.

Юбилей Юрия Любимова отмечали те, кто принадлежит к его карасу, те, кто «кормились его честью и умывались его чистотой»: интеллигенты пишущие, читающие, играющие, поющие, мыслящие.

Хрюн со Степаном зачислили его в хулиганы. На том же основании высшие силы смирно сидели в Кремле; новую сцену, оккупированную Губенко, опять не отдали. Не умеют у нас еще высшие силы ходить на капустники и по-студенчески тусоваться в веселой толпе своих бывших клиентов-вольнодумцев. Ладно, пусть их. Хорошо, что больше спектакли не надо сдавать им в ОТК. Наконец-то власть и Таганка разъехались по своим отдельным квартирам. Не надо ходить на Старую площадь, не надо пускать спектакли на прогон. Это и есть тот самый покой, который когда-то посулил Мастеру Воланд по звонку сверху, от Иешуа Га- Ноцри. В Свет почему-то гениев не берут. Ни таганского, ни булгаковского. А вот покой вершины бытия, акме, он-то как раз и наступил. Алмазный мой венец: Миф, История, Гений, Совершенство. И все это здесь, в Мидгарде, на Земле. Здесь веселей.

Таганка – легкие страны, здесь можно надышаться и отдышаться. А что у нас каждый день час Рагнарёк, так мы привычные. И с волком Фенриром мы на «ты». Россия начинается от Таганки.