Новое время #37, 2002 г.

Валерия Новодворская

Что можно услышать в Данцигском коридоре

Говорят, что в коридорах подслушивать нехорошо. Но режиссер Шлёндорф все-таки подслушал. В том самом знаменитом Данцигском коридоре, по образу и подобию которого наш ура-патриотический официоз предлагает устроить новый коридор, калининградский.

Не мешало бы всем любителям этих коридоров посмотреть фильм Шлёндорфа «Жестяной барабан». Печальные дела в этом коридоре происходили, печальные и мерзкие.

В вольном городе Данциге жили кашубы, которые были вообще ни при чем, но умели выращивать, жарить и разделывать гусей; жили немцы, мечтавшие присоединиться к рейху и разделить его великую, завидную судьбу; жили поляки, которые опасались немцев и фатерланда и хотели сохранить статус-кво; и жили евреи, которые боялись и тех, и других, и третьих и того, что потом будет еще хуже.

А рейх вызревал, как волчья ягода, где-то там, за горами, за реками, за границами, и точил зубы на мирный город Данциг по старой формуле, проверенной поколениями реакционеров и завоевателей, от Вещего Олега до Гитлера и Сталина, от фольксдойче до группы «Союз» и Дмитрия Рагозина с его Комитетом, формуле «Защиты соотечественников за рубежом».

И обстановка в предвоенные годы в этом мирном городе была такова, что, впитывая флюиды ненависти и безумия, трехлетний мальчуган, герой фильма, решил не взрослеть, не расти, чтобы не стать участником и соучастником эпохи. И он упал в погреб и расти перестал. А дальше он стал, как многие его современники, счастливым обладателем жестяного барабана. Сухая дробь барабанов очень пристала этой казарменной, военно-полевой, псевдопатриотической, прямолинейной эпохе, и убогая мелодия выбранной по наитию игрушки стала для ребенка чистым наваждением.

Мальчик не знает, кто его отец: жовиальный немец-лавочник, будущий штурмовик, или служитель с почты, поляк, любовник матери. Бабушка у него из кашубов, а он не растет, он фиксирует жуткие события в мире взрослых и бьет в свой барабан. Еврей-христианин, владелец магазина игрушек, Маркус благоволит к нему и дарит ему жестяные барабаны весь фильм.

У адептов воссоединения с рейхом пока только скромные сходки: много свастик, много шума, выпивки и закуски. Их еще может разогнать обыкновенный ливень. Еще не страшно. Они едят кашубских гусей и передвигают флажки по карте. Армада Гитлера двигается на Восток, и им, истинным арийцам из Данцига, это приятно (пока есть вволю пива, угрей, шнапса и гусей).

Страшно становится, когда на похоронах матери «юного барабанщика» поляк-любовник и немец-муж выгоняют с кладбища торговца игрушками Маркуса: «Вы же жид пархатый, что вам здесь делать?» А Маркус, кстати, христианин.

Война и рейх придут в Данциг одновременно, и польскую почту будут брать штурмом, как военный объект, а Яна-любовника, может быть отца мальчика, тайно расстреляют с другими поляками за кладбищем. Но сначала сфотографируют всех на фоне оружия как отряд диверсантов. И сгорит синагога, и сгорит игрушечный магазин Маркуса, а сам Маркус будет лежать на полу мертвый, в крови. Мир лилипутов с его цирком типа театра эстрады повторит безумие взрослого мира, и лилипуты поедут на гастроли по офицерским кабаре в гитлеровских мундирах. Но снаряды не пожалеют маленьких человечков так же, как больших, когда рейх начнет шататься под ударами с Запада и Востока.

А потом в город вступят русские, и юный барабанщик потеряет отца-булочника, застреленного победителями просто так, на радостях, в ознаменование удачного дня. На глазах маленького, но уже взрослого свидетеля будут насиловать женщин, грабить, убивать. И он решит на кладбище, что надо все-таки расти, чтобы положить конец всем этим безобразиям. У него мачеха и маленький брат, бабушка из кашубов, и их некому кормить. Он начнет расти, но не успеет вырасти в Данциге. Город хотел приобщиться к триумфам рейха, но приобщился к поражению. Героя на носилках, мачеху, брата и других немцев вышлют в товарных вагонах в Германию. Теперь депортируют немцев. Последняя депортация. Коридор свободен от постоя. Жестяные барабаны наконец замолчали.

Немецкий режиссер Шлёндорф не щадит свое босоногое если не пионерское, то скаутское или гитлерюгендовское детство, пусть даже оно не его, а отцовское. Лохмотья знамен, изорванные в клочья сценаристом, свисают с экрана. Ни ностальгии, ни апологетики. Холодный, беспощадный анализ.

Немцы знают, что виноваты они. Вервольфы не вызывают у них ничего, кроме ужаса и тоски. Они растравляют рану из фильма в фильм, из романа в роман. Каждый не только кается, каждый осуждает себя в одиночку. Себя и свою Германию. Себя и свою семью. Поколение, эпоху, школу, учительниц со свастикой на кофточке.

Это то, что рекомендовал сделать автор «Покаяния» Тенгиз Абуладзе: лично выкопать труп своего отца, лично выкинуть его на свалку. Что предъявит наш кинематограф на том Страшном конкурсе, где не будет Оскаров или Ник, но где пойдет речь о спасении души, души своей и души своей страны? Я думаю о фильме «Ночевала тучка золотая» по повести Анатолия Приставкина, где ребенок, перенеся тягчайшую из потерь, после страшной смерти брата сумел все-таки понять правоту чужого народа и неправоту своего, тщету серебряных труб, золотых звезд Героев, жестяных барабанов ксенофобии и войны. А что еще?