Новое время #30, 2002 г.

Валерия Новодворская

И только свободные люди его помянут

Три ордена Славы Александра Гинзбурга

Алик был хроническим классическим диссидентом. Он никогда ни с чем не примирялся и не шел ни на какие компромиссы. Когда литературный официоз затопил страну патокой соцреализма, он издает «Синтаксис». Цена – два года. Когда сажают Даниэля и Синявского, он издает «Белую книгу». Это уже дороже: пять лет по «процессу четырех». Раскаявшийся Добровольский (два года), уж совсем ни в чем не повинная Вера Лашкова (год), и Алик с Юрой Галансковым, оцененным в 7 лет и не вернувшимся…

Юра пожалел Веру и Добровольского, взял на себя вину (хотя какая уж там вина: пара самиздатовских книг, «Белая книга», пара иностранных журналов…). А Алик вообще ни в чем не признался, хотя и ему, конечно, было жаль товарищей. Но никаких компромиссов! Никогда и ни в чем…

Когда нужно было распределять средства солженицынского фонда, Русского фонда, как его тогда называли (хватило на детей политзаключенных, на поездки на свидания и передачи, на помощь ссыльным, да и то деньги были очень умеренные, пособие на ребенка составляло 50 руб., так что никто с этого фонда не разжирел, а без солженицынских гонораров его бы и вовсе не было), то Алик взялся. Дело было гиблое, он это знал. (Все держатели фонда погорели один за другим.) Но он взялся и ушел на 8 лет.

Счастливая диссидентская судьба: три срока, три политических статьи (хотя в первый раз фиктивно судили за «подделку документов»). Это высший результат, высшее уважение со стороны врагов, три ордена Славы… Ни тени трусости, ни часа колебаний. Маленький, худенький Алик. Он был старше меня на 12 лет, но Аликом его называли все: и стар, и мал. Все, кроме гэбульников. Эти знали свое место.

И все-таки ему повезло: его уважали враги и боялись власти, его любили друзья, он сделал «Русскую мысль» читаемой, а когда его за диссидентство выкинули и оттуда, газету перестали читать. Кому нужны бесконечные хроники жизнедеятельности православной церкви? И он ни разу не ошибся, он разочаровался в Ельцине из-за войны в Чечне, только вот довольно скоро писать об этом стало некуда, и уж совсем некуда было написать о плохом отношении к Путину…

Но он умер не в камере, не как Юра Галансков, погибший на зоне, не как Анатолий Марченко, которого уморили в Чистополе. Он увидел Париж, жил в Париже и умер в веселом вечном Париже, и его могилу никто не осквернит. Он подолгу бывал в Москве, но совсем не вернулся, чтобы держать дистанцию между собой и страной невыгнанных с работы чекистов и неразрушенных лубянок, страной без прозрения и покаяния. Алик не Куприн, не граф Игнатьев.

А те – они его не получили и даже не получат его прах. У них не будет повода сыграть над его могилой советский гимн, как это сделали при открытии памятника бедному Булату Шалвовичу. Он жил свободным и умер свободным, и прах его покоится в свободной земле. И только свободные люди его помянут. Эпоха не имела над ним власти.

Он ушел несломленным. Чего еще может желать диссидент?