Новое время #29, 2002 г.

Валерия Новодворская

Биологический цикл

«Но осень трезвая идет, и, тяжко нагружен, поник под бременем забот, согнулся старый Джон. Настало время помирать, зима недалека, и тут-то недруги опять взялись за старика» (Р. Бёрнс).

Не думайте, это не тема номера: изготовление лучшего английского пива по рецепту Р. Бёрнса, У. Уоллеса и Самуила Маршака. Осень существует и для гласности, с которой на наших глазах опадают листочки. Прямо-таки биологический цикл: сначала пресса делается желтой, начинает писать о вернисажах, высокой моде и конкурсах красоты, светских скандалах и отдыхе депутатов на Багамских островах. Так безопаснее, да и читатель жаждет необременительной информации типа «развлеканса» и «отвлеканса». Дальше пресса вянет: пропадает и хрустит на властных зубах свежими автократическими утренниками, – и у нее пропадает всякое желание лезть к власти с роковыми вопросами и писать на нее пасквили (особенно после парочки пресс-конференций первого лица и соответствующей реакции на неуместные «прессные» вопросы). А потом начинается хорошо известный из русской классической литературы листопад. «Унылая пора! Очей очарованье!»

Почему падают листья, падают задолго до холодов? Почему вянет пресса, почему злой рок настигает как известные столичные издания типа «Новой газеты» или «Общей газеты», так и безвестных «Красных тундровиков»? Биологический механизм дерева инстинктивно, генетически, предчувствует зиму. Так заложено и предначертано: листья должны опасть, иначе дерево не переживет зиму. И включается автоматика: весной – зеленая листва, осенью – листопад, желто- красный ковер, голые ветви. Это даже красиво и поэтично. Внушает и вдохновляет. Журналисты, главные редакторы, пресс-секретари, министры печати, чиновники из провинции, заведующие по губернаторскому мандату местной прессой – они тоже знают. Чувствуют. Кожей, памятью, порой, задницей. Им никто не говорит, но они знают и так.

Я не думаю, не вижу логической возможности в такой цепочке: президент дает пресс- конференцию, аккуратно записывает некоторые вопросы или читает стенограмму и отдает приказ: «Разберитесь с теми, кто задавал вопросы 2, 14, 27. Ответственные – губернаторы таких-то регионов. О выполнении доложить». Зачем? Если вопрос воспринимается как абсолютная крамола, усердные исполнители сами начнут брать к ногтю, гнуть в бараний рог, измерять температуру в редакции и прикидывать, не следует ли эвакуировать журналистский коллектив. Может быть, запуганные до немоты и хрипа власти регионов, откуда прибыли еще способные задавать главе государства вопросы журналисты, решили, что их лишат за эти вопросы отопления, освещения, субсидий, дотаций и чего там еще можно лишить. И будут они «лишенцами». А что сей термин для жизни означает, мы знаем с конца 20-х годов.

Вот недавно президент сказал, что в крайнем случае, если губернатор виноват в экономической катастрофе своего региона, у главы государства должно быть право его смещать. Представляю себе степень паники в губернских умах. Дотационных регионов великое множество, доноров – куда меньше. Что значит «катастрофа»? Может, это как раз статус дотационного региона? А таковых столько, что всех же не сместят. Сместят тех, кто прогневал Кремль. Может, тех и сместят, кто имеет честь быть земляком таких разговорчивых журналистов?

Селекция начинается автоматически. Как во времена Стеньки Разина и Емельки Пугачева. «Не пугайтесь! Не пугайтесь жестокого клана, это не тяжелее, чем хруст ломаемых в теле костей, я хочу предложить вам связать на заре Емельяна и отдать его в руки грозящих нам смертью властей» (С. Есенин «Пугачев»). Ну ладно, Разин и Пугачев были разбойники, боевики, экстремисты. Но ведь те же мотивы были и у Анны и Каиафы, когда они судили Иисуса! Чтобы он не смутил народ, и не пришли римляне, и не устроили бы зачистку… Выдай комиссара – и получай награду в рейхсмарках. Или еврея. Или журналиста. Я настаиваю, что это автоматика. Включается реле, а дальше само пойдет. Не то, что сейчас делается с прессой, это не локальные разборки или феодально-региональные притеснения, как с Ларисой Юдиной, которая выступила против Кирсана Илюмжинова. Это ликвидация свободомыслия, осуществляющаяся дистанционно, в регионах, «снизу».

Почему о Ельцине можно было писать любые гадости, а местная знать еще бы и позлорадствовала? Дело, видно, в том (в качестве рабочей гипотезы), что в зрелом демократическом обществе пресса – механизм регуляции и сбрасывания противоречий. Она ничья. Ни президентская, ни губернская. Она sine ira et studio. Как зеркало, как градусник, как кардиограмма. При Ельцине пресса была опорой реформы, выступая против губернаторов-ретроградов, коммунистов, армии, спецслужб. Теперь же пресса власти нужна явно для чего-то другого. Для работы транслятором, послушным микрофоном. А тем, кто не хочет транслировать, будет по Высоцкому: «Нас всегда заменяют другими, чтобы мы не мешали вранью».

Реле включили тогда, когда меняли на шило или мыло Бабицкого, когда терзали НТВ и ТВ-6, когда опять сажали Пасько. Теперь машина набрала скорость.