Новое время #14, 2002 г.

Валерия Новодворская

Профсоюз товарища Бармалея

У терроризма, как правило, грошовая эстетика. В стиле Кинга, развесистой клюквы и детских ужастиков Корнея Ивановича Чуковского. И чем больше террористические агитпропы стараются, тем смешнее и безвкуснее выходит результат. Это даже не передвижники, это не Кустодиев, это просто Таможенник Руссо или лубок.

Массовая культура вообще не включает в себя индпошив, а конвейерная штамповка определяет цену, и цена не может быть слишком высока. Блокбастер, балаган, расписные матрешки – вот с чем у меня ассоциируется террор, причем во всех артгалереях планеты, от Нечаева до «Красных бригад», от Че Гевары до шахидов Палестины. Серьезность и глубина уровня хорошей психологической прозы, Театра на Таганке или фильмов из рубрики «Кино не для всех» предполагают штучный товар, уникальность, некий трагический эксклюзив.

Прометей был один. Один против богов. Поэтому Эсхил – это трагедии. Один Прометей, один Орест, одна Электра. Одна Антигона у Софокла. Один Эдип. Первозданность, первичность, уникальность мифа. Формула Цветаевой: «Одна за всех – из всех – противу всех».

Шарлотта Корде была одна, и она погибла, и кинжал ее был направлен против убийц. У Пушкина про массовый государственный террор Марата написано: «Презренный, мрачный и кровавый, над трупом вольности безглавой палач уродливый возник. Апостол гибели, усталому Аиду перстом он жертвы назначал...» А про индивидуальный теракт Шарлотты Корде совсем другое: «Но высший суд ему послал Тебя (кинжал) и деву Эвмениду».

При этом недостаточно мотивированный, массовый и трусливо-безопасный (никто из террористов не пострадал) акт ликвидации Павла I нашел у Пушкина очень мало сочувствия, как, впрочем, и сама жертва. «...О ужас наших дней! Как звери, вторглись янычары. Падут бесславные удары! Погиб увенчанный злодей...»

Эстетика раннего российского терроризма была аскетична, чиста и, пожалуй, даже в стиле Эсхила. Это ведь очень серьезно: убить и умереть. Правда, дело Каракозова – это чистая достоевщина: истерика, транс, отсутствие разумной мотивации. Некий собирательный образ из трех братьев Карамазовых: чистота помыслов и цельность идеализма – от Алеши, философский подтекст с идеологическим нигилизмом на почве гуманизма – от Ивана, экспрессия, дикая страсть, безумие оголтелой слепоты – от Мити.

Вера Засулич – это наша Шарлотта Корде. Ей не хватило только гильотины, поэтому ее дальнейшая деятельность не была увенчана лаврами, если не считать нескольких веточек от марксистских историков. Поэтому элемент пародии в истории Засулич присутствовал. Если дошло до револьвера, значит, в стране должна быть беспросветная тирания. Ни суда, ни управы, ни просвета. Якобинский террор. Нерон. Сталин. Гитлер. Дзержинский. А какой якобинский террор может быть, если тебя судят судом присяжных, открыто, да еще оправдывают?

Стриженые курсистки, 1 марта, «нигилисты в поддевках» и «студенты в пенсне», «повесть наших отцов», воспетая Пастернаком, – это некое разложение древнегреческого черно-белого мифа в проблемную драму, где неизвестно, кто симпатичнее, то ли герой с кинжалом, то ли жертва в мундире.

И если Степняк-Кравчинский в своем «Андрее Кожухове» и Юрий Трифонов в «Нетерпении» создали трагическую, высокую мелодию, эстетику ограниченного видения изумрудов на башнях Изумрудного города и драгоценных булыжников их мостовых, для чего жителям выдавались зеленые очки, то взгляд на эту художественную проблему с нейтральной полосы, равно чуждой и III отделению, и «Народной воле», скорее, взыскует стилистику и идеологию Кафки, чем греческую мифологию, потому что не тянул Александр II с его реформами ни на Нерона, ни на царя Ирода, да и социальная утопия в качестве мотива – это полный абсурд, и сочувствовать ему может скорее психотерапевт, чем поборник прав и свобод.

Желание получить с неба луну, конечно, очень симпатично для поэта, но поэзия и убийство – это вещи несовместные. Немотивированный героизм – это всегда дорога вниз. И чем небрежнее становились народовольцы в обращении со взрывчаткой (то 40 солдат Финляндского полка, неизвестно за что взорванные, то поезд, где могла бы погибнуть и семья царя, то кучер и мальчик-подмастерье, погибшие при первом взрыве 1 марта), тем ближе к «Бесам» они становились.

Ведь эсеры – максималисты, и их предтеча Нечаев, анонимный герой «Бесов», – это уже ужастик о Фредди Крюгере с его ножницами вместо руки. Джек-потрошитель, Фредди Крюгер, Нечаев, бен Ладен, «Красные бригады», Баадер и Майнхоф, шахиды, бросающиеся на небоскребы, и израильские дискотеки – это уже исключает сопереживание. Остается ужас. Ужас, брезгливость, тошнота.

Бойня. А на бойне нет героев, есть мясники с ножами в руках. Примитив «Сендеро луминозо», мерзавцев, взорвавших дачу Столыпина и искалечивших его дочь, положивших очень много посторонних (но не самого министра), лубок разделения мира на пузатых империалистов с карикатур из «Крокодила» и пролетариев с мозолистыми руками – это все началось у нас. На нашей почве. Отрыв от реальности не всегда приводит к воспарению, но чаще всего к падению в пропасть. Все манифесты террора, от палестинских до нечаевских, от Че Гевары до немецких журнальчиков 1970-х, высмеянных со слезами Фасбиндером и Маргарете фон Тротта, – это исповедь быковского Бармалея из «Айболита-66»: «Ух, я хороший, ух, я пригожий, ух, сам себе я – душа моя, ух, я противный, ух, дефективный, ух, что за славный, кошмарный я!»

Сегодня терроризм – это еще и патологическое отсутствие хорошего вкуса. Террор – последнее прибежище бездарных глупцов, уже не одно столетие стряпающих самый патологический и самый бессмысленный боевик. Зрители должны потребовать деньги назад.