Новое время #10, 2002 г.

Валерия Новодворская

Чиновничьих школ не бывает

Глубокомысленные политологи и кремлин4567ологи порылись в недрах своей фантазии и обрели там кучу аллюзий и ассоциаций по московско-петербургской конфронтации в историческом ключе начиная с Петра I, стоявшего, как известно, на берегу пустынных волн. Хотя Петр дал старт, скорее, обратному процессу: не «питерские» устремились в Москву, а «московские» стройными колоннами потянулись в свежепостроенный мраморно-дворцовый Петербург. Правда, сегодняшняя миграция «питерских» не означает, что они, эти птенцы путинского «гнезда», стремятся припасть к славянским московским истокам и присоединиться к московским тузам в шлафроках (в отличие от петербургских тузов в смокингах). Эти перелетные птицы летят совсем не за этим. Не нужен им берег турецкий, и Азия им не нужна. И вообще, дело санкт-петербургское, в отличие от дел поэтических, аристократических и психиатрических школ и даже от знаменитого «ленинградского дела», сугубо прозаичное и утилитарное до тошноты. Но кремлинологам, путиноведам и геополитологам так жить неинтересно, и у них получается, что нынешнее нашествие лиц петербургской национальности имеет непосредственное отношение к популизму и популярности Сергея Мироновича Кирова и поэтической школе Н. С. Гумилева и Анны Ахматовой.

Но если даже взглянуть на сию коллизию исторически, то выйдет расклад хотя и интересный, но к геофракционной борьбе за власть совсем не имеющий отношения. И вся поэзия процесса ограничится цитатой из язвительного Грибоедова: «Как станешь представлять к крестишку ли, к местечку, ну как не порадеть родному человечку!»

В XVIII веке все, конечно, выглядело иначе. Наверное, Петербург – самое европейское из творений Петра. Семеновский плац, конечно, использовался потом так же, как Лобное место, но хоть плаха на нем не торчала. На мраморе не видно ни крови, ни пота, и никакие личные драмы бедных Евгениев не отражались на горделивой осанке Медного всадника. Единственный европейский город России, конечно, был просто нашпигован идейной азиатчиной, но внешне держал фасон.

«Честь тебе, Петербург чародейный, порожденье гранита и вод, дивный, стройный, булыжный, питейный, с мокрой тумбой у каждых ворот».

Тогда, конечно, Москва была отстойником для бояр-нонконформистов, то есть национал- ретроградов. Хотя после стрелецкого бунта никто Петру особо не возражал и немецкое платье надевали исправно.

К XIX веку различия вообще сгладились. Конечно, в Москве можно было немного расслабиться в отсутствие двора, по «Невзорову, или Ибикусу» А. Н. Толстого (княгини стройные и в платье электрик, а баронессы рыжеватые и в теле), но в глубинке можно было расслабиться еще больше. Но не в главном. Схема империи, по Ирине Ратушинской, была неизменна в обеих столицах (и в новой, и в запасной):

«Государь-император играет в солдатики – браво! У коней по-драконьи колышется пар из ноздрей... Как мне в сердце вкипела твоя оловянная слава, окаянная родина вечных моих декабрей!»

Бедный Башмачкин из гоголевской «Шинели» ничем не отличался от таких же несчастных и униженных чеховских губернских чиновников.

А что насчет тезиса, что Питер был колыбелью «революции», то здесь оба града менялись ролями и услугами. В 1905 году бунтовала Москва, а петербургская гвардия этот мятеж подавляла. В 1917-м бунтовал Петербург – подавлять, увы, оказалось некому, но московские юнкера сопротивлялись этой «революции» до последнего.

Существенно было отличие поэтических школ: загадочное мерцание Петербурга, переливы изменчивой невской воды у Мандельштама и Ахматовой, скандинавская возвышенность и метафоричность мифа у Гумилева и Бродского и пышная, земная, цветущая яркость у Цветаевой и Пастернака. Но ведь из Питера в Москву ныне мигрируют не поэты, а типичные «прозаики» (в том смысле, что говорят прозой, об этом ничего не подозревая), сиречь чиновники, а табель о рангах всюду одна, так что чиновничьих школ не бывает.

И если Зиновьев считался оппозиционером, то только в бредовых снах ГПУ – НКВД, потому что между большевиками в смысле саблезубости разницы не было (что Каменев, что Зиновьев; в Москве гибло не меньше людей в красный террор). Даже тихий и интеллигентный Бухарин в своей «Азбуке коммунизма» мог бы предоставить идейное обоснование действиям не только Сталина, но и Пол Пота с Мао.

Да и Киров был не оппонентом, а конкурентом Сталина, и увидеть в нем проблески либерализма может только законченный карась-идеалист. И Алексей Косарев попал под нож не за фронду, а в порядке общей очереди.

Мы не можем сказать, что на либеральную Москву наступают питерские чекисты. Дзержинский на Лубянке был никак не меньшим палачом, чем Урицкий в Питере, а Большой дом по стилю весьма близок к Лефортову. В Питере представитель 5-го Управления Черкесов? Ну а в Москве был аналогичный Трофимов.

«Ленинградское дело» – это не эксклюзив. Такие дела были всюду.

Версия поэтов, в частности Евгения Рейна, здесь плохо сочетается с прозой Истории.

«Но в темном коридоре, холодном дортуаре сжимает Николаев московский револьвер, и Киров на подходе, и ГПУ в угаре, и Немезида вводит графу "СССР"».

Да, четверть Питера сослали, но никто же не сосчитал, каков процент погибших в Москве. Дом на набережной «совсем опустел». Просто великая Ахматова стояла у тюремных ворот в Питере, а в Москве некому было написать «Реквием». «Черная Маруся» – внедорожник, и в Москве совершалось не меньше рейсов, чем в Питере.

Петербургская школа не признавала теорий Снежневского и Лунца относительно вялотекущей шизофрении как мировоззрения диссидентов, но и харьковская не признавала тоже. Однако диссиденты сидели в спецпсихбольницах и в Питере, и на Украине.

Между люберецкими и солнцевскими нет межпрофессионального конфликта, есть конкуренция. Днепропетровские, московские, питерские, екатеринбургские – это тоже одна корпорация. Поэтому зря одна демократическая организация собирается проводить демонстрацию под лозунгом «Питерские, go home!». История у нас общая, и географические различия здесь несущественны.