Новое время #7, 2002 г.

Валерия Новодворская

Отверженные и поверженные

Последняя постиндустриальная версия "Отверженных" В. Гюго, в которой Жерар Депардье поучаствовал не только на актерском, но и на режиссерском уровне, досталась нам от щедрот РТР почти в режиме on-line по отношению к счастливым французским зрителям. У фильма, очень далеко отошедшего от текста и намерений автора, совершенно контрреволюционная сущность. Похоже на то, как если бы постаревшие и поумневшие Даниель Кон-Бендит, Андре Глюксман или Йошка Фишер взяли бы и поставили фильм о грехах своей молодости, о парижских карнавальных беспорядках 1968 года. Они сняли бы этот фильм в духе "Отверженных-2001": стыд, равнодушие, скепсис, печаль, насмешка, забвение.

Гюго, видно, под руку попался. Не могли же французские кинематографисты разжиться нашими Александром Грином, Максимом Горьким или Леонидом Андреевым. Французам не терпелось свести старые счеты со старыми баррикадами. Весь фильм - спор с Гюго, яростный, доходящий до ненависти.

Мы все с детства знаем, что Жан Вальжан украл хлеб, чтобы накормить голодных детей своей сестры. Что он попал на каторгу, что было жестоко и несправедливо. Что его травил и преследовал полицейский Жавер. Что Жан Вальжан творил добрые дела, а деньги у маленького трубочиста он отобрал чисто машинально. Что благородные студенты устроили в Париже революцию, и на баррикадах героически погиб Гаврош. Что Жан Вальжан, верный классовому долгу, пришел на баррикады отомстить социальному строю.

Словом, довольно знакомый мотив: "Заводы, вставайте, шеренги смыкайте, на битву шагайте, шагайте, шагайте". А каторга - это для нас было престижно. Что-то вроде революционного стажа. Все это вколотили нам в головы родители и учителя, пионервожатые и ветераны Гражданской и ВОВ на пионерских сборах. Но вся эта романтическая начинка, подобная опилкам, начиняющим любимую мягкую игрушку, осталась разве что в Анпилове и его комиссарствующих старушках с портретами Сталина в окостеневших руках. Она же довела до большой беды и большого конфуза несчастного Эдуарда Лимонова, поменявшего счастливую участь буржуазного "возвращенца" Мариуса Понмерси, решившего удовольствоваться Козеттой, ресторанами, университетами и старинным дедовским особняком, на жестокую долю российского Жана Вальжана на первом этапе его деятельности и на душеспасительные беседы жаверов из ФСБ.

Всем остальным революции, как французские, так и свои, осточертели еще при советской власти. Да и французы, избравшие президентом правого Жака Ширака, от своих революций настолько устали, что вспоминают о них только 14 июля, да и то в кафе, под фейерверк.

Поэтому Жан Вальжан весь фильм стыдится своего "революционного" прошлого и понимает, что на каторге быть стыдно, а хлеб воровать нельзя, независимо от нужды и марксистских теорий. Он с горечью понимает, что почтенный буржуа, дед Мариуса, и сам чистенький студент Мариус, сын наполеоновского полковника и "нового барона", выше и лучше его, как честные бюргеры, не нарушавшие закон, одетые в шелк, всегда евшие досыта. Он и сам бизнесмен, он изобрел новое текстильное волокно, заработал много денег. Но прошлое не зачеркнешь, и его травит не только Жавер, но и совесть. Сначала он спорит с инспектором, как Раскольников с Порфирием Петровичем. Но потом понимает, что тот кругом прав.

Жавер здесь совсем не лют и не противен, он мудр, упорен, он страж закона. Он даже добр: убивает себя, чтобы не поступить по закону с Жаном Вальжаном. А Жан Вальжан грызет и карает сам себя в лучших традициях Достоевского.

Хуже всех в фильме "экспроприаторы экспроприаторов" (Тенардье с семьей) и студенты, коллеги Мариуса. Тенардье очень хорошо подкован и грамотно пересказывает Маркса, Энгельса и Прудона (в его интерпретации эти авторы вызывают живейшую неприязнь, и вдруг ты понимаешь: все это и было рассчитано на бандитов, на рэкетиров, на убийц или на ловких демагогов, ищущих благ за счет простаков. Вот и все прикладные свойства научного социализма). Правда, во времена Жана Вальжана марксизм только завязывался, но уж режиссер-то с ним вполне знаком. А действия студентов просто безумны.

Хотя действие романа происходит в 1832 году, фильм настолько далеко отошел от текста, что его баррикадный эпизод явно из 1848 года. Это была самая немотивированная революция в истории Франции. Если 1830 год был спровоцирован Карлом X, нарушившим хартию, данную Франции Людовиком XVIII, и пытавшимся вернуться к абсолютизму Людовика XIV, если в 1789 году сливки третьего сословия не видели дальше конституционной монархии или голландского штатгальтерства и поэтому еще могли радоваться, как школьники, сбежавшие с уроков, то насчет 1848 года французы сегодня ничего уже не помнят, если они не историки-профессионалы, потому что в истории Франции баррикадных вылазок было гораздо больше, чем реальных общественных сдвигов после них.

Ладно, 1871 год - это уже социальная утопия, коммунары и не скрывали, что хотят провозгласить в масштабах одного города новый социальный строй и реализовать парочку отечественных источников или составных частей марксизма (и Фурье, и Сен- Симон, и Кабе и даже Анфонтен - свои, не покупные). Но 1848 год, так же как наш 1905- й, - это полное отсутствие мотивации. Неужели студент Анжольрас собирался отдать свою последнюю рубашку парижским клошарам?

А студент Георгий Плеханов едва ли хотел поселиться с Бароном и Актером в "На дне". Они хотели помитинговать, и Плеханов даже имел основания требовать прав и свобод на мирной демонстрации у Казанского собора. Но "за базар" отвечать пришлось всей стране.

Анжольрас и его коллеги по антиглобализму издания середины XIX века угробили себя, нескольких солдат, Гавроша, Эпонину исключительно ради того, чтобы попасть в роман Гюго. Их даже Жавер (приговоренный ими к расстрелу) отечески пожалел. А героический Гаврош в фильме собирает у мертвых солдат не патроны, а кошельки, и убивают его за мародерство. А кто виноват? Вольтер и Руссо, ясное дело.

А от 1905 года остался 1-й том шеститомника А. Грина (особенно рассказ "Третий этаж"), остались новеллы Леонида Андреева ("Иван Иванович", например), осталась глава из "Жизни Клима Самгина". "Внушает", но не убеждает. "Нас возвышающий обман" вместо скучных истин.

Но Жана Вальжана, птицу стреляную, обмануть не удалось. Его завещание актуально на все времена: "Мне не служить рабом у призрачных надежд, не покоряться больше идолам обмана".