Новое время #6, 2002 г.

Валерия Новодворская

Книга исхода. Послесловие

Израильский кинематограф - это не только некий национальный институт, пекущийся о разных золотых и серебряных премиях. Это кинематограф "рассеяния", потому что он такой же пронзительный, горький и беззащитный, потому что его делают евреи, мысленно повторяющие про себя и в радостях, и в тягостях чужбины сакральные слова: "На будущий год - в Иерусалиме". Этот кинематограф бесприютных и гонимых мы узнали трижды: в семидесятые - восьмидесятые из просоветской, антиизраильской пьесы талантливого автора "Дамского портного" Александра Борщаговского. Из просто гениального фильма Эфраима Севелы "Попугай, говорящий на идиш", пришедшего к нам вместе с перестройкой. И уже вполне, вполне "почвеннический" фильм о евреях, тоскующих в Иерусалиме по космополитизму: "Кадош" ("Святой") А. Гитая, совсем свежий, 1999 года, израильско-французский, новый, недавний, слезы еще не успели высохнуть.

Опять слезы? Да, опять. Отправная точка нашего просмотра - пьеса А. Борщаговского "Дамский портной". В театре она (в Москве, по крайней мере) не шла. Зато по ней был сделан одноименный очень хороший фильм. Вот с этого и началось. С Бабьего Яра, куда попадет интеллигентная киевская еврейская семья, которая всю пьесу (и весь фильм) хлопотливо собирается, печет коржики, оставляет квартиру уже назначенным для нее управой русским беженцам, потому что им подадут вагоны назавтра, только им, как фольксдойче, родственной немцам нации, чтобы уберечь их от войны, от лишений, укрыть в сытой и процветающей Германии. Они верят, и даже коржики пекутся в дорогу с маком, а не просто так. Верят немецкой администрации, как верили сталинской, как верили всегда любому начальству. Потому что сами добры и неспособны творить зло, потому что мыслят логически (а какая же логика в геноциде?), потому что беззащитны. А русская семья о чем-то догадывается, хоть и выбрасывает веник на улицу, чтобы три дня не подметать и обеспечить изгоям легкую дорогу; и младенца они просят недаром, чтобы спасти хоть его. Путь оказывается совсем коротким: до Бабьего Яра.

После этого - только Исход. Вся история, с Навуходоносора из оперы "Набукко" и до Сталина, до Брежнева, до Гомулки, - один сплошной Исход. Из Польши, из Египта, из Испании, из Германии, из Франции, из СССР, из России... Куда глаза глядят. Потому что для остающихся выбор невелик: Бабий Яр, Освенцим, дело врачей, погром, черта оседлости, процентная норма, пятый пункт или тесный круг и волчьи горящие глаза баркашовцев, скинхедов, нацистов всех сортов - и полная неизвестность, что сделают эти, когда им такая возможность представится.

Тем более странно смотрелась другая пьеса А. Борщаговского, по которой, к счастью, не поставили ни фильма, ни спектакля. Она осталась достоянием читателей журнала "Театр". Жуткая история про студентку Наташу, еврейку по матери, которая с родителями уезжает в Израиль. Там она оказывается "нечистой", ее принуждают к ритуальному омовению при раввинах; деньги кончаются, работы нет, мать умирает с горя; Наташа с отцом бегут в Гамбург, и Наташа выходит на панель. И тут, конечно, ее московский жених, молодой врач, приезжает закупать медицинское оборудование и видит Наташу за профессиональной деятельностью. Немая сцена. Финал. Мораль сильно отдает Антисионистским комитетом.

Но в пьесе есть, вопреки всему просоветскому фону, трагический подтекст. И в СССР не было жизни (Наташина семья бежала, когда им в почтовый ящик подсунули гнусные антисемитские листовки; по пьесе - провокация, но в реальной жизни могли и не подсовывать, а оскорбить в глаза), и в Израиле жизни нет, и в Гамбурге - одна дорога: на панель. Куда деться-то?! Куда им деться даже сегодня, если в Израиле их враги взрывают юношеские дискотеки, а в США обрушивают небоскребы?

Герой фильма Эфраима Севелы проходит огонь, воду и медные трубы: он сдает экзамены в Польше, вопреки дискриминации, явной и открытой; его сажают отдельно от поляков на занятиях; он сражается в армии союзников; он проходит через муки плена и, вернувшись в Польшу, обнаруживает, что на идиш не боится говорить разве что политически девственный попугай. Нет, в фильме не чувствуется ненависти. В "Дамском портном" ее тоже нет. Ненависти нет, есть только два вопроса: "Доколе?" и "За что?"

А в финальном фильме случайно составившегося сериала, в "Кадоше" А. Гитая, на первый взгляд Исход преодолен. Религиозный квартал Иерусалима. Своя земля, та самая, земля предков. И можно сколько угодно читать Тору и молиться. И нет ни голода, ни нужды, ни Бабьего Яра. Но реальность "Кадоша" страшна. Хасиды сами посадили себя в тюрьму. В субботу нельзя лить кипяток на пакетик чая - это значит варить пищу, а в субботу варить нельзя. Нельзя ничего: ни радио, ни телевидения, ни даже коротких рукавов или босоножек. Женщина унижена почти как у талибов.

Сестры Милька и Ривка глубоко несчастны и угнетены не хуже, чем в гетто. У Ривки и ее любимого мужа нет детей, нет уже десять лет. Отец мужа - раввин, а раввины в фильме что-то вроде надзирателей в тюрьме. И муж должен оставить Ривку и взять другую жену, чтобы иметь детей. Что он и делает, и Ривка умирает от тоски. Тоже вариант Исхода... И ее младшая сестра Милька принесена в жертву догме: ее разлучают с любимым - Яковом - за то, что он "плохой еврей": сражался за Израиль, а религиозным евреям в армию нельзя.

Но Милька все равно бросит немилого религиозного мужа и уйдет от родных, от матери, от колена и рода своего. Мир велик. И в нем много радости и света. Не весь Израиль живет по Торе, хотя хасиды из этих жутких кварталов тюремный душок в государство привнесли. Куда уходит Милька? К Якову? В другую страну? Горький дым Исхода и остракизма... Она уходит из Иерусалима. Евреям тесно в клетке традиций. На будущий год - где?