Новое время #52, 2001 г.

Валерия Новодворская

Гражданский брак во время гражданской чумы

Правозащитники разделились на фракции и на секции отнюдь не в 2001 году и совсем не в контексте созыва Гражданского форума. Просто дооктябрьские российско-имперские на эту тему размежевания всеми, кроме историков, давно позабыты, а советская эпоха настолько "актуализировала" распределение правозащитников по статьям УК (70-я - "антисоветская пропаганда" или 190' - "клевета на советский общественный строй"), по лагерям (пермские или мордовские), по спецпсихбольницам, по тюрьмам (Лефортово, Шпалерная, Бутырка, Владимир, Чистополь), что все прочие их градации утратили всякий смысл. Поэтому в октябре - ноябре 2001 года правозащитники поссорились вслепую, скорее на фоне инстинктов и безусловных рефлексов. Хотелось бы кое-что вспомнить, робко уповая, что понимание, быть может, воспрепятствует вторичному размежеванию по географическим политизоляторам.

Институциональная правозащита придумана не в России. В Древней Элладе был такой интересный институт "простатов" - народных заступников. Но простаты отнюдь не были диссидентами. А вот в Риме в самом общественном устройстве была предусмотрена конфронтация, и просматривается жесткое разделение властей. Государственно-политическая структура Рима включала власть исполнительную (2 консула), законодательную (народное собрание и сенат) и судебную (квесторы, претор). Кроме этого, было что-то вроде хельсинкской группы: два народных трибуна. Трибунат был в оппозиции к консулам. Он хранил демократический баланс, не давая им особенно наступать на ноги гражданам (не обязательно плебеям). Трибуны были оппозиционерами по определению и с консулами свой досуг не проводили, а также не обсуждали общие дела.

Императорская власть не упразднила к тому времени уже вполне лояльный и раболепный сенат, но уничтожила трибунат: ершистый, неуправляемый и отменно диссидентский. Системы "сдержек и противовесов" не стало.

У нас в России тоже был свой путь развития правозащитной идеи. Самыми древними правозащитниками были юродивые. Они бичевали нравы, князей, царей. Конечно, они не помогали частным лицам. Они блюли гуманитарную компоненту страны, выступая против автократии, насилия и жестокости.

Порицаемая ими власть не могла рассчитывать ни на приятное общение с юродивыми, ни на совместные трапезы, ни на то, что юродивый примет какой-нибудь от нее, власти, грант. Помните реакцию бедного Николки на благодеяния и авансы Бориса Годунова? На предложенное золото - колкости. И вечное определение взаимодействия между правозащитником-диссидентом и властью: "Нельзя молиться за царя Ирода: Богородица не велит". Еще каноничней вопрос о грантах, поставленный в "Князе Серебряном" А. К. Толстого. Там Иоанн Грозный тоже захотел дать юродивому денег. А тот ему и ответил: зачем, мол, Ивашка, деньги в адском огне раскалил?

Во время публичной казни тот же Николка попросил у царя и для себя "мученический венчик", попросту предлагая себя казнить, раз уж казнь невинных он был отменить не в силах. А это уже типичное диссидентство модели 1970-х: не можешь освободить невинного узника совести, сядь в соседнюю камеру. Что власть охотно и делала, и даже без просьб типа Николкиной (хотя его-то царь казнить не посмел).

Следующая пара диссидентов, князь Курбский и митрополит Филипп Колычев, занимались защитой прав человека вообще путем обличения автократии Ивана IV (один - из эмиграции, другой - на месте, публично, ценой жизни). И вот здесь случается такое, что сразу дает нам возможность определить суть защиты прав человека в русле диссидентства. Филипп Колычев не давал Ивану IV отпущения грехов, ибо тот все время совершал новые злодеяния.

Вот оно что: диссидент - это духовник власти, он вправе дать или не дать отпущение. Он вправе анафемствовать власть, наложить интердикт, послать искупать вину в паломничество ко святым местам, назначить епитимью.

Правозащитники типа простатов, народных заступников, появляются в России вместе с земством и реформой (в частности, судебной системы), предпринятой Александром Освободителем. Врачи, учителя, фельдшерицы, присяжные поверенные - все они были подвижниками и, получая ничтожную плату от земства, лечили, учили, защищали в судах.

Народники могли бы быть такими же полезными деятелями, но предпочли соблазнять народ безумными утопиями.

Земство совсем не было оппозицией или диссидентством. Вот как четко это обозначено у Марины Кудимовой в той главе поэмы "Заведение", где речь идет о присяжном поверенном. "Благодарение Богу, я здрав и у начальства в доверии, стоя на страже естественных прав подданных целой империи".

Конечно, присяжные поверенные (адвокаты) в земстве не работали, но были идейными тружениками, страдающими за народ и при этом лояльными к власти. И уж, конечно, они были куда полезнее экстремистов: эсеров, народовольцев, эсдеков... Вставать, когда входит Его Величество, было для них органично.

А роль диссидентов выполняли кадеты-конституционалисты. Им нужна была европейская демократия. Выборгский манифест с его резолюцией не давать власти "ни податей, ни рекрутов" - это же анафема, интердикт. Это было опасно. Страну столкнули в бездну, и мы все еще не долетели до дна. Но что было делать кадетам? Кричать ура?

В советскую эпоху все правозащитники volens nolens переквалифицировались в диссидентов, потому что защитить не успевали никого: защитники садились рядом с подзащитными. А после августовской революции возникла масса комитетов и групп для защиты "униженных и оскорбленных". Это своего рода земство, и оно, конечно, имело право идти во Дворец съездов.

Но ведь земцы не стали бы просить сфотографироваться с царем. Хельсинкская группа, "Мемориал" и все структуры защиты гласности должны были бы решать вопрос, давать ли власти отпущение грехов. Если вопрос решился положительно, они изменили пастырскому долгу. Если отрицательно - их появление на форуме в Кремле неуместно.

Нет повода для ссор, но есть повод придерживаться старой доброй истины: "Кому велено чирикать, не мурлыкайте". И наоборот.