Новое время #45, 2001 г.

Валерия Новодворская

Железный занавес в конце мелодрамы

Серебряный век оставил нам так много заветов, воспоминаний, эталонов, идеалов, что могло бы хватить на целую геологическую эпоху. И некоторым режиссерам, сценаристам и актерам действительно хватает на то, чтобы не только самим "умыться этой чистотой" (по словам одной петербургской поэтессы, наследницы по прямой тех шорохов и вскриков, тех терзаний и надежд, того Несбывшегося, что в Серебряном веке заключено), но и для читателей и зрителей кое-что остается.

Наш железный век, громыхающий, как ржавый самовар, падкий на дешевку и прагматический примитив, утилитарный, как мусорное ведро, иногда берет своими железными паучьими лапами за нежное горлышко какое-нибудь нездешнее произведение и хладнокровно душит его на экране или на сцене. По крайней мере, когда я смотрела экранизацию "Ямы" А. Куприна, в недобрый час сделанную С. Ильинской на исходе перестройки в 1990 году и недавно впервые показанную по телевидению, мне казалось, что я присутствую при убийстве с отягчающими обстоятельствами, и все время хотелось вызвать полицию, если бы в мире искусства таковая была возможна.

Сострадательный и великодушный взгляд А. И. Куприна, куда более склонного к социальной дидактике, чем даже Чехов и Достоевский (но не такой фронтальной, как у Л. Н. Толстого, а неслышной, на цыпочках), часто обращался на то, что в Серебряном веке называли "общественными язвами". Железный век, наступивший после 25 октября 1917 года, именует их "проблемами". То есть решение еще требуется, а страдать уже не принято. Очень функциональный подход.

Куприн поведал нам о тяготах положения молодого интеллигентного офицера в косной и консервативной армии, в глухой провинции; об ужасе прозябания сельского учителя; о жалком положении мелкого чиновника; наконец, о существовании на самом дне, в "яме": он посмел показать человеческое и возвышенное в проститутках. Его "Поединок", "Мелюзга", "Святая ложь" и "Яма" могут служить учебными пособиями и для священника, и для социального работника, и для педагога, и для миссионера.

В сущности, все интеллигенты "с принципами", земцы и студенты, народники и стихийные марксисты, пошедшие потом в меньшевики, были миссионерами. А то, что Чернышевский действовал не в бассейне Амазонки, а в трущобах Петербурга, ничего не меняет. Его пыл был пылом глубоко верующего человека; его рвение было рвением схимника.

О Ставрогине, модельном герое Достоевского, его бывший сподвижник говорит, что он ищет бремени. Интеллигенты, и сам А. И. Куприн в том числе, действительно искали бремени. И часто находили.

Как раз такой случай описан в "Яме". Увидеть в проститутке человека, сострадать ему, спасать его - это и есть то самое искомое бремя, любимое русской интеллигенцией. Его поднимает Лихонин: честный, идейный студент пытается спасти Любку, самую доверчивую и наивную из "девушек" мадам Шойбес. Обедневший грузинский князь из той же alma mater и "вечный студент" Соловьев решаются ему помочь. Но вся эта бедная, веселая, чистая, идейная студенческая компания, и тянущаяся к добру и честной жизни Любка, и трагический крах этой попытки, и личный позор Лихонина, который не смог снести своего бремени, оказался слаб, и все эти драмы замученных человеческих душ из публичного дома "экономического класса" - все это непонятно, не нужно и неинтересно С. Ильинской и ее "творческому коллективу", даже таким звездам, как Евгений Евстигнеев и Татьяна Догилева.

Когда В. Кунин в своей "Интердевочке" заявил на весь отсчитывающий последние часы Советский Союз, что можно пойти на панель не от алчности, не от безнравственности, а просто ради того, чтобы любой ценой вырваться из СССР, - это было не только вызовом, но и очень человеческой попыткой понять, оправдать, помочь. Медсестра Таня, столь страшной ценой заработавшая себе билет в западный рай, но которую и там достали демоны ее собственного прошлого и советской карательной системы, стала нашей Лукрецией, ее трагическая участь опровергала систему и ставила под сомнение советскую власть.

Да, это была мелодрама. И люди обливались слезами, сострадая Тане, и ненавидели ее гонителей из советских "правоохранительных" органов, и исподволь приучались к мысли, что обмен валют - не зло и не преступление, а норма.

Но железному веку нет дела до сантиментов, нет дела до человеческих чувств, нет дела до человека. С. Ильинской кажется, что "Яма" недостаточно увлекательна, и из нее делают триллер про коррупцию, про продажного прокурора (которого вовсе нет у Куприна), про таинственную аферу с покупкой публичного дома. Это не Куприн, это "Менты" плюс "Бандитский Петербург" на "Улицах разбитых фонарей".

Вместо очень образованной, мятущейся, неформальной Тамары, в которой, по ее словам, "дьявол живет", разыгрывающей роль светской дамы во время своих "увольнительных", заступницы всех "девочек" перед экономкой, Татьяне Догилевой предписали роль примитивной уличной девки с соответствующими замашками, которая с удовольствием становится хозяйкой "заведения". Мы не увидели ни баронессу, ни певицу Ровинскую, которой дано было с высоты успеха, славы, богатства спуститься в ту юдоль слез, где обитают Любки, Женьки, Маньки, и разглядеть в них людей, и просить у них прощения за свое зазнайство и высокомерие, и помочь им. Мы ничего не узнали о русском студенчестве, при всей своей левизне глубоко сострадательном и христианском. Мы не поразились страшному решению заразившейся сифилисом Женьки, которая, мстя за то, что общество сделало с ней, стала заражать сотнями своих похотливых клиентов. Мы видим ее уже повесившейся - а почему, бог весть.

Теперь не принято покупать падшим девушкам швейные машинки и пытаться их спасти, изучая с ними аббата Прево. У нас обсуждается один вопрос: надо ли открывать публичные дома. Мы деловые люди. Мы достойны нашего Железного века. "- А трое? - Ну что же, что трое! Им равное право дано. - А Троя? - Разрушена Троя, и это известно давно. Все предано праху и тлену, ни дат не осталось, ни вех, и нашу Елену - Елену! не греки украли, а век" (А. Галич).