Новое время #31, 2001 г.

Валерия Новодворская

Там, где плавают айсберги постмодерна

Владимир Сорокин, конечно, детище и плод "вертикального прогресса" литературы. По терминологии Стругацких только у одного из сотни тысяч есть некая Т-железа. Ее можно растормозить, и человеческое существо обратится во всемогущего "людена" с нечеловеческими свойствами и сверхчеловеческими возможностями. И остальное человечество может отдыхать: людену оно уже неинтересно, он будет осваивать космические дали безо всяких кораблей и скафандров.

Вертикальный прогресс - он не для всех, он - для избранных. Две расы, два вида, две формы мыслящей материи.

Но почему-то у Стругацких людены интересны нам до тех пор, пока понятны, пока раздвоены, пока еще мучаются сомнениями, не могут выбрать, могут превращаться в обычных людей. А когда они все эти качества утрачивают и уходят за край восприятия и перестают быть людьми, тогда и мы, и авторы, и герои романа "Волны гасят ветер" теряют к ним всякий интерес, да и сами людены теряют его к самим себе в земной жизни и уходят из этого мира, пространства, Вселенной. Уходят из человеческой комедии и из человеческой трагедии, из человеческого прогресса и из человеческой истории. У них не будет ни писателей, ни летописцев, ни читателей этих летописей и этих книг.

То же самое, по-моему, случилось с постмодернизмом. А творчество В.Сорокина - просто учебник по этому предмету. Кафка и Платонов, наверное, должны считаться модерном. Пишут по-новому, очень аллегорично, шифруя мысль и делая ее недоступной для профанов. Игра в бисер. Высший пилотаж. Венедикт Ерофеев, наверное, тоже попал в модернисты. Ангелы, поезд, идущий, как "Летучий Голландец", "слеза комсомолки"...

Но из превосходящего возможности XIX века художественного дизайна, со дна символических котлованов, из-за стен города Солнца - Чевенгура, из стаканов с мифическими коктейлями, сквозь пьяный бред и судороги чужого, равнодушного, пыточного кафкианского мира хлещет живая боль, реет высший смысл, вылетает крылатой метерлинковской синей тенью великая идея, всегда человеческая, всегда благородная.

Кому нужна была бы морковка Маяковского, кто прельстился бы из потомков его оранжевой кофтой, если бы не это: "Оставь. К чему мудрецам потеха? Я - тысячелетний старик. Я вижу: в тебе на кресте из смеха распят замученный крик"...

Шокировать обывателей можно только сиюминутно, в вечности это не пройдет, да и через поколение - тоже. Содержание искусства модерном быть не может. Иначе это уже ремесло и дизайн. На продажу. Никого не греют и не волнуют (если это не критик-профи и не собрат по цеху) причудливые коллажи в красно-яичном замке Дали, его синтез из кресел и столиков, его амбициозные картины-кубики, на которых надо себе подбирать изображение в течение 20 - 30 минут с помощью гида. Зато когда над крошечным земным шаром нависает гигантский крест Христа - поступок, который выше и больше человечества, планеты, реальности, - восторг высшего смысла настигает нас и делает умными, печальными, хорошими и счастливыми.

Когда Сорокин в "Норме" щедро и презрительно рисует народ, который по предписанию свыше добровольно ест экскременты (красиво упакованные), сдабривая маслом, сиропом, гарниром, принуждая детей, не думая отвертеться, сердце замирает, предвидя катарсис и взлет разума. Мы в Совдепии всегда это глотали: на собраниях, на парадах, на выборах, на допросах в КГБ. Но напрасно мы предвкушаем развязку, равную завязке. Примеров поедания "нормы" слишком много, они перестают вызывать горький протест, а потом и вовсе идут главы из одних букв, что воспринимается как издевательство, как камень вместо хлеба. Один из героев "Одного дня Ивана Денисовича" А.Солженицына вопрошает, зачем ему нужно искусство, если оно добрых чувств в нем не пробудит, и отказывается заранее от перца и мака вместо хлеба насущного.

Вот вам и формулировка постмодернизма из-под глыб критического реализма.

Я честно хотела постичь две последние книги В.Сорокина, но смогла прочитать только одну - "Пир". И больше уже никогда не стану пытаться. Потому что это игра, и безо всяких свечей. Вот, скажем, первый рассказ сборника "Пир" - "Настя". В дворянской усадьбе, среди зелени, бликов августовского солнца и нежной любви отца, матери, няни, пастыря из близкого храма, друзей просыпается Настя Саблина. Ей 16 лет, это ее праздник. Ей дарят подарки: алмазный кулон, золотую брошь. Настя счастлива, счастливы ее родные. Но в ткани рассказа неподвижная темная точка, и мы ждем беды. И дожидаемся: Настю зажарят в печи во имя "преодоления пределов". Зажарят заживо.

"Жар обрушился, навалился страшным красным медведем, выжал из Насти дикий нечеловеческий крик. Она забилась на лопате... Крик перешел в глубокий нутряной рев... Настя извивалась, цепи до крови впились в нее, но удерживали, голова мелко тряслась, лицо превратилось в сплошной красный рот"...

Кто же эти садисты и палачи? Настины родители и друзья; и она сама этого хочет, сама ложится на лопату, в этом мире жарят и едят своих дочерей.

Родители, провожающие сыновей в Чечню, поступают подобно Настиным. Но автор начинает играть со словом в бисер: Настю долго и тошнотворно едят, читатель уже не ужасается: его самого тошнит, да тут еще начинаются шуточки насчет "свежеиспеченной", и когда священник просит у отца подруги Насти, Ариши, ее руки, то руку ей отпиливают пилой, а это уже разрушение главного ужаса рассказа: ведь Аришу через два месяца тоже зажарят, она должна быть в целости... И трагедия превращается в фарс компьютерной игры. И так весь сборник.

Непонятно, почему Оля из "Лошадиного супа" не может больше есть, почему должен умереть сын врага народа Петя из "Аварона", что за червя он встречает. "Concretные" едят литературных персонажей, а нам уже все равно. Холодно. Ледяные глыбы замерзших слов, замерзших замыслов.

Я больше не буду читать Сорокина: надоело вылавливать из арктических вод не нужного человеку постмодерна обломки кораблекрушения - человеческие эпизоды, фразы, неосуществленные образы.

И становится понятно, что вторая чеченская война - тоже постмодерн по сравнению с первой. Никто больше не плачет, не рвется на площадь, не пишет листовок, не проклинает власть. Устали, смирились, привыкли. Уже не больно. Никто ничего не чувствует, кроме, конечно, самих чеченцев, но они из периода романтизма, они и до критического реализма не дошли, не то что до постмодерна.

В.Сорокин рискует стать люденом. Тогда даже критики перестанут его читать.