Новое время #27, 2001 г.

Валерия Новодворская

Балет у гробового входа

Катя Петерсен поступила совершенно правильно, привезя на XXIII ММКФ свой фильм "100 глаз фон Триера". Ему здесь самое место, как, впрочем, и отмеченному прошлогодней высшей наградой Каннского кинофестиваля последнему фильму ее героя, "Танцующей в темноте". 15 - 20 лет назад этот фильм сорвал бы массу аплодисментов, цветов, призов и похвал именно в Москве. Как, впрочем, и в Берлине, и в Венеции. В Каннах - за эстетическое целое, в Берлине - за концептуальность, в Венеции - за оригинальность, в Москве - за социальные искания.

Надо только вспомнить, что такое был ММКФ в 70 - 80-е годы. Для счастливцев, промысливших абонемент, это было королевское лакомство, бальзам на иссушенные вечной унылой проблемностью советского кинематографа зрительские души. Достать пропуск на конкурсный показ - это было полдела. Это было не бог весть что. Все гонялись за внеконкурсными билетами, особенно в "Октябрь", в "Россию", в "Мир". Там давали западноевропейские ленты ФРГ, Франция, Англия, Италия. Это котировалось и менялось на импровизированной бирже. Теперь даже странно, что мы тогда за всем этим гонялись. Но это был страшный дефицит, недостаточность на уровне анемии. Нам не хватало мистики, ужасов, фантастики.

Одному Создателю известно, почему партийные бонзы так плохо относились к разным монстрам и мутантам, динозаврам и птеродактилям, от Годзиллы до Франкенштейна. Может быть, здесь была своего рода конкуренция? Сусловы и андроповы смутно сознавали свою истинную природу и чувствовали, что доисторические твари могут заместить их светлые образы в сознании подданных?

Так или иначе, но котировались именно блокбастеры, космос, инопланетяне, "то ли буйволы, то ли быки, то ли туры". А в конкурсной программе шла масса фильмов прогрессивных режиссеров, в основном из Третьего мира. У них была масса проблем. Голод, насилие, геноцид, апартеид. Нам это не было интересно. У нас не было никаких проблем, программа КПСС исключала проблемы, а КПСС и КГБ планировали свое беспечальное и безухабное шоссе прямо в вечность, до конца времен. Антисоветские фильмы чехов и А.Вайды не попадали на МКФ по определению, а все другие проблемы нас не касались, казались жутко вульгарными и просоветскими, "льющими воду на мельницу" СССР.

Теперь все поменялось. Годзиллы юрского периода, "чужие" из всяческих "Бездн" нас больше не волнуют. Мы наелись до отвращения и мистикой, и фантастикой. Теперь мы живем как люди. У нас опять есть проблемы, общие с человечеством. Нас волнуют голод, геноцид, безработица, смертная казнь, социальное первенство, мытарства эмигрантов. Ларс фон Триер со своей сотней глаз, неотступно следящий за оптимистической трагедией героини Бьорк, просто был бы обречен на высший приз зрительских интеллигентских симпатий на ММКФ-XXIII. Это все наше, это про нас: и Ленин из "Тельца", и доктор из "Хрусталев, машину!", и Прохазкова из "Танцующей в темноте". Не знаю, любит ли фон Триер Чехова, но он невольно сыграл роль человека с молоточком из "Крыжовника", который должен нам напоминать о том, что в мире есть боль, есть зло, есть горечь, есть несчастья. Даже в том светлом капиталистическом мире, куда нам так хотелось попасть.

Ларс фон Триер решил над всеми посмеяться. И вызвал из тьмы веков, аж из 20-х годов XX столетия социально-классовые, почти марксистские с виду, жесткие конструкции Теодора Драйзера ("Американская трагедия", "Сестра Керри"), Стейнбека времен "Гроздьев гнева" и "Дика с 12-й Нижней" Новогрудского, побочного детища советской литературы, которая в ранние 1960-е сильно волновалась о медицинском обслуживании американского народа. Сегодня ее патроны и идеологи настолько успокоились насчет материальных обстоятельств опекаемой ими страны, что даже переключились на такую роскошь, как свобода слова и печати в проблемном североамериканском регионе.

Некоторые идеологически ангажированные критики очень обрадовались и окрестили потомка прусского дворянства коммунистом, экстремистом, чуть ли не Маратом. Премии, однако, дали. Все, какие есть. Западный мир больше не боится коммунизма. Это как буквальная реализация "Кошмара на улице Вязов" на всей территории США. Теоретически возможно, что все метеориты, пришельцы, "чужие", смертельные вирусы, акулы величиной с "Эмпайр стейт билдинг", пауки размером с трехэтажный дом, двухметровые муравьи и злобные ожившие снеговики, как из рога изобилия, посыплются на землю своих создателей, то есть на Америку. Но практически это никогда не произойдет. Призрак Фредди Крюгера больше не бродит по Европе.

А кто живет в коммунизме, вроде кубинцев, вьетнамцев, китайцев и половины корейцев, тот и подавно не боится. Не боялись же рыбы воды, пока в некий день не выбрались на сушу и не стали земноводными по пути к прогрессу. Боимся коммунизма только мы, россияне, странники Вселенной. Поскольку застряли между двух пространств. Пятки еще жжет коммунизм, под ногами земля горит, а нос чует дивный аромат сочнейшего и вкуснейшего западного изобилия. А в последнее время огонь все жарче, а аромат все слабее.

Так что лучших знатоков проблемы танцев погибающего от нужды человека - и их альтернативы - нужно искать как раз на постсоветском пространстве (минус Балтия). Нам и нищенская сума в руки.

Ларс фон Триер рисует ситуацию вроде бы неправдоподобную. Казнят женщину, мать- одиночку, хотя убийца украл все ее достояние; наконец, казнят слепую. Вором оказывается полицейский, да еще ее друг и покровитель. Денег у несчастной и у ее друзей, хотя они-то зрячие и работают, оказывается так мало, что никак не наскрести двух тысяч долларов на адвоката, иначе чем отняв их у сына бедной слепой, которому нужна операция. Получается мелодрама последнего разбора, как любая классика, которая очень наглядно доказывает, что "искусство - это не что, а как" (прав был Солженицын). И базарный товар, вышедший из-под рук ремесленника, пишущего для кухарок, не научившихся управлять государством, в руках мастера превращается в филигранно отделанный шедевр, сверкающий блестками смеха, смягчающий нашу душу благодетельными потоками слез. (Пусть крокодил тоже иногда плачет, но человек, не умеющий и этого, наверняка будет хуже крокодила.)

В классике чувства превалируют над интеллектом (когда наоборот, это уже Музиль, Сорокин, Пелевин, Натали Саррот, Герман Гессе, игры в бисер, своего рода литературный кубизм.) Классика не дает ни прогнозов, ни рецептов. Это импрессионизм, всегда немного печальная, прекрасная, гармоничная даже на высших нотах трагизма симфония чувств.

Героиня танцует по дороге к виселице, и это не модернизм. Это классика. Лебеди в жизни перед смертью не танцуют. А в искусстве умирающий лебедь танцует, да еще как! А ведь каждый лебедь когда-нибудь умрет. И будет танцевать. В темноте. Перед этой вечной темнотой.

Это жизнь. Богатство оттенков, полутонов, красок, идей; кипение чувств. "И дымящейся кровью из горла чувства вечные хлынут из нас". В этом и была сила Высоцкого: в дымящемся потоке вечных чувств, в котором захлебывались слушатели и зрители, приобщавшиеся к его творчеству.

Героиня танцует в темноте своего одиночества (друзья не могут помочь; денег у них потом не хватит даже на адвоката; они не отменят ее болезнь, не сделают ее коренной американкой), в темноте своей наступающей слепоты, в темноте своего поступка, когда она долго, бесконечно долго во имя спасения зрения сына убивала полицейского, бывшего друга, которому без ее денег тоже никуда, который даже просит его убить - или одолжить эти накопленные штамповщицей деньги, плаканые-переплаканые, заработанные ценой суровой экономии, почти скаредности. Она танцует у входа в последнюю темноту, темноту прохладной Вечности, которая примирит всех и оценит все. Сельма Прохазкова была добра - и убила. Убила и должна умереть. Ее друзья, полицейский и его жена, были к ней добры - и вот один крадет ее деньги и обвиняет в краже ее, а другая требует для нее смертного приговора. Ее жалеет тюремная надзирательница - и помогает ей дойти до виселицы. К ней снисходительны палачи из персонала федеральной тюрьмы: ее не бьют, не оскорбляют, ее ласково ведут к виселице. Она не хочет с капюшоном? Ну так вот, ей даже не наденут капюшона! И ее спасенный от слепоты сын будет стоять за дверью, и она успеет узнать об этом, и ее друзья придут на ее казнь, как на премьеру, и жена жертвы будет плакать, и все будут плакать: надзиратели-палачи, друзья, враги, и мы тоже заплачем, глядя на последние такты ее последнего танца - уже в воздухе.

Сельму назовут коммунисткой за то, что она скажет, что лучше всего для людей был бы коммунизм. Да, конечно. И бессмертие, и вечная молодость, и красота каждому, и ум, как у Эйнштейна. И была бы пастораль. Но жизнь - это драма.

И не так уж все неправдоподобно в этой второй "Американской трагедии". Недавно в США казнили женщину. За два убийства. В бывшем штате президента Буша-младшего, где он губернаторствовал. Он бы Сельму тоже не помиловал.

И Клайда Грифитса казнили на электрическом стуле. Он убил Роберту. Штат убил его.

"Мир страданьем освящен, жги меня - и будь сожжен. Нынче - я, а завтра - ты. Все во имя красоты" (К. Бальмонт).

Это наш мир. Это наш танец. Всегда кому-нибудь не хватит: денег, здоровья, жизни, таланта. Бедные эмигранты отправятся на другие богатые планеты. Пряников никогда не хватит на всех. И если когда-нибудь хватит на лечение зрения, то не хватит на продление жизни. Надо примириться с жизнью и принять ее такой, какая она есть. Надо танцевать даже в темноте.