Новое время #24, 2001 г.

Валерия Новодворская

Закрытие сезона

Когда-нибудь это случается. Колесница Феспида, разбитая бездорожьем и полинявшая от дождей, груженная убогим комедиантским скарбом, отчаливает от замка в предрассветную неизвестность. Но прежде чем выйти в этот озябший, пустынный рассвет, на волю стихий, жандармов, публики, цензоров и переменчивой молвы, комедиант, догадавшийся родиться в России с умом и талантом, пытается "истину царям с улыбкой говорить". Каждый ведь думает, что лучше уж пусть он, а не "раб и льстец" будут "приближены к престолу". И, вместо того чтобы молчать, "потупив очи долу", интеллигент примеряет шутовской кафтан (шут всегда интеллигентен) и начинает дразнить гусей, развлекая и просвещая, порицая и поучая сильных мира сего в веселой, острой, с перцем и солью, форме. Шут всегда норовит стать альтернативным визирем или даже совестью - альтернативной совестью своего господина. Марк Захаров и Григорий Горин, смертельно печальные мастера вроде бы веселых мистерий, мираклей и моралите, выбрали Петровскую эпоху - эпоху прорыва, по мощи, по посылу не уступавшую нашей. И выбрали самого, наверное, серьезного шута в нашей истории - Ивана Балакирева, который скорее создавал политико-социальные афоризмы, чем старался насмешить самого Петра и "птенцов гнезда Петрова". Иван Балакирев не боялся говорить правду, у него был дар анализа. За то светлейший князь Меншиков его и приволок ко двору чуть ли не за шкирку.

Господи, вот как это было: Геннадий Бурбулис нашел Гайдара и привел его к Ельцину. У Гайдара тоже был дар анализа, и тогда он не боялся говорить правду...

У Петра была целая шутовская команда, на все вкусы: карлики, непонятные иноземцы, музыканты, охальники. А командовал ей князь-папа. Так называемый всешутейский собор. Пародия. Но в спектакле Горина - Захарова князь-папа подрабатывает еще и в застенке. Шут и кнут для него инструменты его ремесла. Шут и пряник. Кнут и пряник. Зачем разделять столь схожие и взаимно дополняющие друг друга промыслы? Управление творческой интеллигенцией, тогдашний Минкульт, требует мастерского владения орудиями пыток. Петр в исполнении Олега Янковского, привыкшего играть драконов того или иного толка, тоже ведь не очень отличал прогресс от дыбы.

Может ли реформатор и западник на Руси не быть по совместительству еще и палачом? У Янковского, Горина и Захарова Петр способен к рефлексии. Он понимает, например, что проиграл. "Крепостная Россия выходит с короткой приструнки на пустырь и зовется Россиею после реформ". Так думал Пастернак. "Барабанную дробь заглушают сигналы чугунки, гром позорных телег - громыхание первых платформ"? Заглушают ли? Вопли убиваемых в Чечне женщин и детей заслонит ли бутафорская московская Стена Плача и вместо слез покаяния рокот неискренних речей ее "спонсоров"?

Рабскую тишину над Россией заглушат ли либерально-экономические вставки в кремлевско-белодомовские речи? Закроет ли фиговый листок конституции пожелтевшие, запачканные кровью ноты михалковского гимна?

Перед чем остановился Ельцин, выбрасывая Гайдара с его афоризмами и прозрением уже через год? Перед петровской кровавой дорогой? Почему он так затормозил после октября 1993 года? Понял, что крепостная Россия после реформ остается все той же крепостной Россией? В париках, в немецком платье, в должности вице-премьера, на Форуме в Давосе, на теннисном корте, в кроссовках и костюмах от Версаче... Рабы. Одни рабы.

Петр все понял у Горина. "Не влезешь силой в душу никому, и никого не вгонишь в рай дубиной". Алексей Константинович Толстой понял это еще при Александре II Освободителе. Понял, увидев реакцию на реформы? Понял, увидев сочетание судов присяжных, освобождения крестьян и подавления польского восстания 1863 года - тогдашней европейской "Чечни"?

Трагедия Петра и его простенькой Катерины сродни, наверное, трагедии Ельцина. Жил человек (не только царь), любил свою жену. Хотел пользу принесть, Отечество к Западу приблизить. Силком всех переодел, вытолкал на европейский простор, дал пинка, заставил учить языки и арифметику. На дыбе учил свободу любить. Не знал других университетов. Пока от его реформ раскольники не побежали в скиты, на самосожжение. Пока не пришлось замучить родного сына. Пока своих шутов не забил, не казнил, не заточил, чтоб не возникали.

Ивану Балакиреву повезло. Так считают и Меншиков, и князь-папа. Один вовремя в тюрьму посадил, еще до начала большого петровского террора. Другой удачно кнутом на дыбе порол: как захочет пытаемый признаться, так сразу его стегал до беспамятства. Прямо Оруэлл. "Спасибо, что меня арестовали, пока меня еще можно было спасти!"

Да, у Петра одни "удачи". Сподвижники, вроде Меншикова, все, что могли, разворовали. Противники сделали его душегубом, довели до падучей.

Конец реформ всегда ознаменовывается концом придворной сатиры, придворной интеллигенции, придворного шутовства - попытки говорить с застывшей улыбкой ту самую чертову истину.

"Богом избранный певец", если он "приближен к престолу", непременно становится шутом. Как камер-юнкер, как вице-премьер, как советник, как сторонник "революции сверху". Как отвергнутый Сперанский, как брошенный Гайдар, как выгнанный Бурбулис, как сосланные Сильвестр и Адашев, как приговоренный Радищев... Как чудом уцелевшие Балакирев и Юрий Крижанич.

Кончается время реформ и время Смуты (по А. Куросаве). Кончается время, когда нужны и терпимы Аркадий Райкин, Михаил Жванецкий, Виктор Шендерович, Григорий Горин, Марк Захаров, Юрий Любимов. И звучит над концом одного и началом неизвестного другого флейта в "Ленкоме" и дудочка в "Смуте" Куросавы.

"В жизни прежней и жизни новой, навсегда, до конца пути, мальчик с дудочкой тростниковой, постарайся меня спасти!" Конец контракта, конец шутовства, никаких вам больше ангажементов. Комедианты в повозке Феспида, без защиты и гарантий, сами по себе - это уже другая профессия. Отныне мы лица свободных профессий. Без социального и политического обеспечения. Власти мы больше не нужны. Может быть, не нужны и народу.

"Так сматывайте веревки и шаткий грузите фургон. До самой последней ночевки остался один перегон" (Н.Горбаневская, 1969 г.).