Новое время #19, 2001 г.

Валерия Новодворская

Перед заходом солнца

В конце концов мы вернулись к исходной точке, в наш "Балаганчик", на Таганку. Поистине мы далеко уходили, да недалеко ушли. 23 апреля все диссидентствующие демократы и демократствующие интеллигенты сошлись в маленьком фойе и маленьком зале старой Таганки. Даже сбежались, гонимые затхлым ветром перемен. Не то чтобы ответить на ликвидацию останкинского плацдарма занятием таганской линии обороны и почтить память павшего в неравной битве канала НТВ, не то чтобы отметить новую ошеломляющую премьеру Юрия Любимова, его прочтение "Театрального романа".

А на Таганке так уж повелось с тех самых шестидесятых, что любая премьера Любимова становится письмом протеста, а зрители - как подписи. Против чего в СССР и "ново- старой" России протестуют, спрашивать не надо. Тьма власти и власть тьмы караулят за порогом, у театрального подъезда, на улице, под фонарем, где идет черный булгаковский дождь и маячит вечная блоковская картина: "Ночь, ледяная рябь канала,/ Аптека, улица, фонарь".

Кому адресован протест? На какую-нибудь колорадскую или техасскую деревню американскому дедушке; urbi et orbi; всем, всем, всем; сатрапам и тиранам прогрессивной мировой общественности; ученым соседям; поэтам и гражданам; малым сим.

Кто первый отзовется. Булгаков уже Таганку посещал. Его скорбная тень металась в пламени Вечного Огня, который зажигали в конце спектакля, осененного Воландом и Христом, в начале восьмидесятых. Мастер был просто свидетелем на очной ставке Добра и Зла: двух полюсов, двух разводящих у железного таганского занавеса. Гений, достойный Вечного Огня, Мастер, Творец, уже недосягаемый за золочеными корешками, за самиздатовскими ксероксами крамольного нежурнального варианта "Мастера и Маргариты"; конфискуемого на обысках "Собачьего сердца"; запретных плодов "Багряного острова" или "Роковых яиц"... Для него наставали Вечность и потомство, он был избранником Вселенной, у него было все хорошо...

А каково было ему жить и сочинять, ставить и выживать, получать сцену и гонорар? Каково Юрию Любимову было "утрясать вопросы" с товарищами из ЦК, отбивать каждую строчку, состоять в КПСС, защищать Высоцкого и свой театр, ходить сейчас на кремлевские приемы? Об этом - "Театральный роман". У Булгакова и у Любимова. Правда о себе самом. Повесть об уплаченной пене. Заплати и живи спокойно? Так ли? И по кому звонил 23 апреля колокол, для чьих поминок на Таганке испекли блины?

Нарядный, праздничный, шелковый, атласный мир, с золотым конем, с серебряными венками... Самое страшное началось для бедного Варенухи, когда нагая и очень красивая Гелла, личная ведьма-секретарь Воланда, положила руки ему на плечи, и он сквозь мокрую от черного булгаковского дождя одежду почувствовал могильный холод, исходящий от нее... Самое страшное для нас началось, когда Любимов бросил в нас и в себя булгаковский "Театральный роман", булгаковскую внесценическую жизнь г-на де Мольера и личную историю несчастного Мастера, которого бросили в страх и безумие два месяца на Лубянке...

Самое страшное было увидеть золотого булгаковского коня, оседланного Сталиным, и понять, что никакой это не Пегас, а та самая лошадка, которая ходила под Медным всадником... Вот что было под позолотой: "Тяжело-звонкое скаканье по потрясенной мостовой".

Им обоим, и Булгакову и Мольеру, казалось, что они взысканы славой и обласканы молвой: самодержцы, и Иосиф I, и Людовик XIV, их ласкали, позволяли ставить, хвалили. Полный сбор и шквал аплодисментов. А потом оказалось, что за ними "повсюду Всадник Медный с тяжелым топотом скакал". И затоптал, впечатал в черный снег, в черный дождь, под тучей, которая появляется на небе только в канун мировых катастроф, в которой, в слепящем брюхе ее, в этой тьме великой, исчезает и город Ершалаим, и Москва 1930-х, и Москва начала XXI века...

Для Мольера это случилось из-за ужасного доноса и подозрения в кровосмешении, или "Тартюф" и "Дон Жуан" превысили меру допустимого; для Булгакова развязка наступила после "Батума", где он обнажил механизм сокрушения власти в России так явно, что лесть в адрес Сталина уже не спасла...

Затравленный Мольер, бросающийся к ногам Каменного Властелина; затравленный Булгаков, пишущий Сталину отчаянное письмо с просьбой разрешить эмиграцию (это был смертельный риск в обертке челобитной, просьба, брошенная, как перчатка); затравленные журналисты НТВ, ищущие защиты у президента от него же; Юрий Любимов, тщетно просивший у всех властей вернуть ему новую сцену, захваченную Н. Губенко и его коммунистами, устраивавшими свои мероприятия в святая святых храма Искусства.

Синяя птица МХАТа на таганской сцене оборачивается облупленной мокрой курицей. Не бывает синих птиц в клетках, не бывает Независимых театров, которые "не бунтуют против властей".

Они нас всех просто держат за шутов: независимых телевизионщиков, которым никуда без казенных спутников, студий, реструктуризации долгов, у которых государственная земля горит под независимыми от нее ногами; независимых журналистов, ютящихся на карнизах казенных зданий, как беззаботные ласточки; независимых диссидентов, которых любезно терпит всемогущая власть с ее безразмерным рейтингом; независимых адвокатов, верующих в правовое государство, которое приходит ночью на независимые этажи государственного телецентра; независимых режиссеров и актеров, наделенных талантом и вдохновением, но обделенных собственностью на их залы, реквизит и фойе...

Что у нас, театров не закрывали, что ли? Таганка - это все еще можно. НТВ - уже нельзя.

Но вот у меня в руках документик из января 1938 года: "Комитет по делам искусств при Совнаркоме СССР издал приказ о ликвидации театра им. Вс. Мейерхольда". За что? Ведь Мейерхольд был левым художником, против властей не бунтовал? А за "стилистические разногласия" с советской властью! "...В угоду левацкому трюкачеству и формалистическим вывертам даже классические произведения русской драматургии давались в театре в искаженном, антихудожественном виде, с извращением их идейной сущности". Вполне подойдет. Конечно, в это трудно поверить, но в несчастье всегда веришь потом. И кто знает? Похоже, этот самый медный конь с фальшивой позолотой определяет поведение своего Медного всадника...

Но пусть хотя бы не будет этого жалкого всхлипа: "Мы против властей не бунтуем".