Новое время #37, 2000 г.

Валерия Новодворская

Разве можно унести ненависть на подошвах своих сапог?

"Только змеи сбрасывают кожи, чтоб душа старела и росла. Мы, увы, со змеями не схожи, мы меняем души, не тела", - писал Гумилев. О, как он был прав! Оказалось, что легче унести на подошвах своих сапог Родину, чем свою ускользающую сущность. Западнику Герцену не понравился реальный Запад; яростный антисоветчик Василий Аксенов одобрил вторую чеченскую войну; чета Синявских "оттуда" не одобрила ликвидацию мятежа Руцкого, Хасбулатова и левых радикалов с помощью танков в 1993 году; великий Солженицын, уехав (и вернувшись), стал высказываться против свободы печати ("разнузданной") на Западе, постепенно перестал бороться с легальностью существования компартии и высказался за то, чтобы Восточная Украина и Северный Казахстан перешли под управление России.

Язвительный интеллектуал Александр Зиновьев, автор книг, за распространение которых давали, не колеблясь, 7 лет лагерей и 5 лет ссылки, вдруг стал защищать совдепию и СССР.

Владимир Максимов, здесь гонимый властями, в эмиграции перессорился со всеми соратниками из-за своих антизападнических позиций.

Граф Игнатьев вернулся в СССР и признал Сталина.

Максим Горький, бежавший от большевистских злодейств (чтобы невольно не соучаствовать), после антикоммунистических "Несвоевременных мыслей" возвращается и участвует в коллективной оде по поводу Беломорканала.

Александр Янов, докторская диссертация которого сразу попала в самиздат, оказавшись на Западе, стал критиковать США за недостаточное внимание к нуждам (беспредельным и без возврата долгов) "демократической" России и за излишнюю по отношению к ней резкость.

Феномен этот слишком массовый, чтобы не понять: здесь действует очень мощный универсальный фактор, от которого мало кто смог защититься.

Объяснять все это тем, что с пересечением государственной границы самые достойные, мужественные, одаренные люди вдруг начинают коллективно изменять своим убеждениям, было бы достойно советской пропаганды.

Объяснять это вербовкой КГБ (именно после эмиграции) - значит склоняться к маниакалу.

Объяснять возвращение Куприна, графа Игнатьева, Горького чисто материальными соображениями (продажностью) гадко и пошло. Нет, здесь действует другая сила, ломающая (или, скорее, восстанавливающая) души.

Дантон, выбирая между гильотиной и эмиграцией, невольно ввел всех в заблуждение. Он был больше революционером, чем патриотом, и Франция от него никуда бы не делась. Многие аристократы, сильнее всего привязанные к "почве", бежали из обезумевшей от крови страны и спокойно вернулись вместе с будущим Людовиком XVIII.

И кто усомнится в том, что Россию унесли с собою и Бунин, и Набоков, и Шаляпин, и Бродский? Россия жила в них, облагороженная и очищенная от грязи и ужаса, и била кастальским ключом, и вставала во всей своей прелести и горькой беде, как девственница, обреченная на заклание, в их романах, поэмах, стихах, романсах, ариях... Диссидентская, вечно гонимая свободная мысль жила в тех российских парижанах, которые первыми встали с листовками и самиздатовским журналом наперевес на пути у гитлеровцев и дали имя французскому Сопротивлению (вполне во вкусе Радищева и протопопа Аввакума).

Нет, Дантон боялся другого. На нем было слишком много крови, и, уступив поле битвы Робеспьеру и Сен-Жюсту, он боялся не уберечь свою честь. Он не пытался помешать казни короля, он распечатал Колодец Бездны, и красные демоны революции впервые тогда вырвались наружу. Выжить - значило стать в памяти людей сподвижником якобинцев, Марата, Робеспьера, Комитета общественного спасения. Только нож гильотины мог спасти доброе имя и историческое место этой мощной, талантливой, но увлекавшейся дикими утопиями личности. Только смерть могла дать ему достойную жизнь в потомстве. И ненависть к якобинцам (он-то был из кордельеров), загубившим его несбыточную мечту, могла быть утолена только смертью - их или его.

Подобные дикие, огненные страсти были для Франции эпизодом. Для России же это - норма. Всю свою историю мы с кем-нибудь сражаемся. Москва и Тверь. Москва и Псков. Москва и Новгород. Русь и Орда. Опричники и Русь. Иван IV и бояре. Раскольники и Власть. Западники и славянофилы. Народники и полиция. Декабристы и монархия. Народовольцы и охранка. Красные и белые. Белые и зеленые. Анархисты и коммунисты.

Мы сражались с царизмом, с мировым империализмом, с коммунизмом, с фашизмом. Мы не расседлывали коней. Мы до сих пор спим в седле и укрываемся шинелью. Дым нашего Отечества исходит от огромного, во всю страну костра. Мы привыкли жить в огне. Мы - саламандры. А если нас достать из пламени, мы или начинаем задыхаться, как рыбы без воды, или отвыкаем от огня и начинаем дышать воздухом. А другие саламандры, соратники по огню, нас уже не понимают и честят изменниками.

Герцен, очутившись в нормальном человеческом окружении, испугался сам себя. Он почувствовал, что может перестать ненавидеть и бороться. И он набросился на Запад, который растворял его ненависть. Это была защитная реакция.

Василий Аксенов, пожив в нормальном государстве - США, стал судить чеченскую войну с позиций американца времен войны в Персидском заливе. Он расслабился, перестал ненавидеть и попал впросак: его бывшее государство все еще не право.

Андрей Синявский, пожив в парламентской Франции, не мог поверить, что бывают ситуации, когда надо стрелять из танков по парламенту. Ведь после 1871 года, после Парижской коммуны, во Франции не было гражданской войны.

Александр Зиновьев был советским ученым, писавшим аналитические антиутопии, и его интеллект вместе с прозорливостью казались настолько разоблачительными, что КГБ загнал его в угол, затравил, как врага, выгнал из страны. Но когда эта страна - микрокосм советского ученого - рухнула, ему стало больно, потому что другой страны у него не было.

Александр Солженицын писал в "Архипелаге" о том, что он ненавидел четверть века. Но на Западе, пожив в человеческой среде, он забыл о том, что чеченцы и западные украинцы - его товарищи по лагерям. Впрочем, великие ненавистники большевиков: Деникин, Колчак, Корнилов - были этатистами, выступали за "единую и неделимую" и едва ли сошлись бы с демократами.

Мало кто унес ненависть с собой. Ее унесли Кутепов, Мария Захарченко, Бунин, Буковский, Резун-Суворов и даже кроткий Бродский, не давший "им" своей могилы на Васильевском острове. Саламандры будут вечно ему признательны.