Новое время #32, 2000 г.

Валерия Новодворская

Цензуроносители вне карантина

Десять лет, как с внутренней стороны журнально-газетных "пиджаков"-обложек исчезли загадочные буквы с маленьким шлейфиком из цифр. Личные номера цензоров, их каинова печать. Ликующая журналистская общественность празднует свободу. Уже явственно различая "дуновение чумы". За эти десять лет цензура, как всякий себя уважающий вирус, от цензоров перекинулась внутрь к цензурируемым, и многие редактора СМИ и административно озабоченные журналисты (а иногда и рядовые "гиены пера") стали цензуроносителями. Сначала эпидемии носили сезонный характер и проявлялись как "зачистки" на театрах чеченских войн - первой и второй. Сейчас же цензуроносительство приобретает хронический вид. Каждый должен задуматься: а не похоронят ли его в братской могиле с внутренним цензором?

Впрочем, цензура появилась очень рано, едва ли не вместе с письменностью.

На Руси безо всяких цензоров сообразили "залитовывать" (мы в 70-е говорили: "залютовывать") печатную продукцию. Мелкие и крупные тираны, князья, сатрапы, приспешники, "кромешники", видимо, в незапамятные времена догадались о духовности будущей России и всячески душили Слово, страхуясь от возможного Дела. Поэтому первое "залютовывание" печатного текста состоялось в XIV в. Цензуру московского князя Юрия Даниловича, брата будущего Калиты, не прошла рукописная самиздатовская книга "О разорении Рязани Батыем". Поскольку данный московский князь состоял цензором у Орды, история кончилась куда печальней, чем дело Даниэля и Синявского: казнью рязанского князя и его ближайшего окружения, дополнительной данью (высшая мера с конфискацией) и назначением в Рязань монгольской администрации в силу явной нелегитимности местных властей, не желающих ощутить себя субъектом Орды и оценить ее конституционный порядок.

Второй эпизод случился в эпоху Иоанна Грозного. Цензуру не прошло первое письмо, направленное ему Курбским через посредника - стремянного Василия Шибанова. Конструктивная критика Курбского обошлась Шибанову дорого: после инквизиторских пыток он был казнен. Дальше идут проповеди протопопа Аввакума, записанные и распространенные им в эпоху Алексея Михайловича. Цензором был Никон. "Залютовывание" кончилось горящим срубом в Пустозерске.

Петру Алексеевичу достался самиздат качеством пониже: невразумительные трактаты о его, Петра, антихристовой сущности и о том, что "картовь - похоть дьявольская". Цензуру Преображенского приказа (первый вариант официального КГБ) эта чушь не проходила, но за эту чушь ее распространители платили жизнью, сперва отведав дыбы. Спрашивали опять о том же: "Кто соавтор и кто еще читал?" Хотя ни царь Алексей, ни Петр могли уже не беспокоиться: народ грамоты не знал, и самиздат был ему не по зубам.

Еще напрасное беспокоилась Екатерина II, личный цензор "Путешествия" Радищева. Никакие крепостные крестьяне не смогли бы осилить и первую главу - за неграмотностью. А малочисленная и состоятельная элита, наслаждавшаяся авторским талантом, монархию свергать и не думала (впрочем, как и сам автор). Однако приговор к четвертованию последовал (правда, замененный ссылкой).

Дальше начинается борьба с нелегальной социалистической и марксистской литературой (и тоже зря, потому что будущие участники штурма Зимнего никакую серьезную литературу не читали, пробавляясь большевистскими листовками) и цензурирование газет, которые тоже не читали будущие "братишки" и красногвардейцы.

Сколько сил было потрачено на борьбу с пушкинскими стихами и чаадаевской философией! Власть никак не могла понять, что за либеральным горьким Словом никогда не следует черное радикально-разрушительное Дело, ибо экстремисты либеральную идеологию не воспринимают, а создают свою, поплоше, опять-таки не идя дальше "Искры", листовок и статьи "Как нам реорганизовать Рабкрин".

Весь советский период власть, обрубившая людям руки для Дела на века вперед, пыталась еще и отрезать им языки, не разрешая сокрушаться и оплакивать свою горестную участь (иначе нельзя расценить тридцатидвухлетнюю, с 1956-го по 1988-й, войну с самиздатом, "Хроникой текущих событий", "Новым миром", Солженицыным, Бродским, рассказами Даниэля и Синявского и песнями Галича и Высоцкого).

На наших глазах цензура отступала, как ледник, кроша землю, оставляя валуны. Демонстрация осенью 1986 года и массовые, организованные сверху просмотры фильма Тенгиза Абуладзе "Покаяние" означали предложение о цензуре забыть, хотя цензорские тавро еще стояли повсюду.

Это был дельный совет: тащить свою историю за ноги на свалку. Лично выкопать из могилы свое прошлое, перестать трястись над "жертвами отцов" (жертвами Молоху). Совету мы не последовали.

В тяжких муках толстые и тонкие журналы сначала, с помощью Рыбакова, Конквеста, Оруэлла и Владимова, изжили Сталина (с опорой на Ленина: хит этого сезона про ленинизм с человеческим лицом воплотился в пьесе М.Шатрова "Дальше... дальше... дальше!").

Дальше изживали Брежнева и застой, потом уже и Ленина (но не далее мавзолея и бесчисленных памятников) с опорой на Дубчека и социализм с человеческим лицом.

Но оставалось одно негласное внутреннее табу: текущий момент с Вильнюсом, Тбилиси, Баку. Журналы печатали самиздат и были счастливы, а газеты зачастую не знали, что им делать, раз нельзя честно анализировать современность. Но ГКЧП слишком натянул цепь, она лопнула, ошейник упал.

Настоящая, а не формальная отмена цензуры - конец 1991 года. Вернее, начало 1992-го, когда все переварили Беловежье, отставку Горбачева и был спущен с кремлевской крыши красный советский флаг.

Все стало можно, самиздатчики пошли в издатели и легализовались из теневой журналистики в нормальную, табу были сметены. И это Ельцину зачтется.

Так что, когда 11 декабря 1994 года половина прессы добровольно подавилась Словом и установила табу на федеральный проект "Россия - Чечня", цензоры были ни при. чем. Цензуроносительство сработало. И дорабатывает жилу с 31 декабря 1999 г.

Жаловаться теперь не на кого: цензуры нет, диктатуры нет. Была торная дорога и к честной свободной прессе, и к демократии. А самоцензура, и самоедская война, и вранье, и лесть, и леность, и коррупция, и шовинизм не навязаны, но милостиво приняты властью. С 1991 года и страна, и ее пресса живут по формуле: "Что посеешь, то и пожнешь".