Новое время #27, 2000 г.

Валерия Новодворская

Евгении Онегин - суперстар

Юрий Любимов умеет понимать людей, когда им плохо. И вот на Таганку заявляется Евгений Онегин, идет меж кресел по ногам и провозглашает: "Таганку долго я терпел, но и Любимов надоел".

По-моему, Онегин не прав: Любимов надоесть не может. Юрий Любимов подкараулил Пушкина на маскараде, праздничном маскараде романа в стихах, увидел, как он вытирает слезы полумаской, услышал отчаяние в этом: "Блажен, кто смолоду был молод, блажен, кто вовремя созрел, кто постепенно жизни холод с летами вытерпеть умел..." Увидев, пригласил закоченевшего поэта к себе, в теплый театр.

Пушкину было плохо. И Онегину - тоже. В это трудно поверить, читая роман. Евгений горд, он не жалуется, он злобствует, злословит, презирает. Он в спектакле меняет обличья. Евгений - хиппи, Евгений - диссидент на почве стилистических разногласий с властью, Евгений - джазмен, байкер, комедиант, персонаж древнегреческой трагедии. Их много, имя им легион.

В финале Юрий Любимов будет танцевать с котом ученым (игрушечным, конечно), изображая из себя дуб зеленый,

Рок-опера, воскрешающая в памяти другую, первую: "Иисус Христос - суперзвезда". Спектакль кажется очень веселым, раскованным, хулиганским, суперсовременным. Слишком веселым, чтобы не бросалась в глаза судорожность этого веселья. Слишком суперсовременным, чтобы не заметить разбросанных по спектаклю ключей (от дверей древней, как свободомыслие, и черной, как деспотизм, печали), бережно отысканных в пушкинских стихах, поэмах и дневниках. Их грубая реальность - как черные пятна на гранях "магического кристалла": "В России нет закона"... "...но вреден Север для меня". Все российские века вывихнуты, но именно пушкинское время устами самого поэта и Чаадаева впервые полностью отдает себе в этом отчет. А в вывихнутых веках интеллигенты - лишние люди. Великий Пушкин через транслятор Таганки раскрывает нам неожиданное: он тоже был лишним человеком, неприкаянным и несчастным. Он старательно притворялся повесой (так же, как его Евгений), но избыточное веселье срывалось в зрелое отчаяние и безутешную печаль, от которой сам поэт бросался то к декабристам, то в самиздат, а оба его Евгения, Онегин и бедняга из "Медного всадника", как две стороны его натуры и его мятущейся души, то старались забыться в вихре света, то слышали за собой тяжело-звонкие шаги разгневанного монумента, символа уже не реформ, а государственного деспотизма. Юрий Любимов раскрывает нам две главные пушкинские загадки, делающие повесу - мудрецом и Демиургом, камер-юнкера - мятежником, а светского представителя истеблишмента - отшельником и пророком.

Во-первых, оба Евгения, денди и скромный департаментский клерк, - два варианта пути одной и той же личности. Во-вторых, Пушкин не любит Петра, страшится народа и ненавидит "Государства жесткую порфиру" задолго до того, как эту ненависть сформулирует Мандельштам, выплеснет в листовках Гумилев и поднимут с пистолетом Каховский и, через почти 100 лет после него, Канегиссер. Не забудьте еще "проклятого поэта" Рылеева и "проклятого писателя" Радищева. Многое случалось на берегах Невы, где родился Евгений Онегин. "Здесь над винною стойкой, над пожаром зари набормотано столько - что пойди повтори!" (А. Галич). В этом страшном, холодном мире, поводья которого жестко держит Медный всадник, который, может быть, и породил и Пушкина, и западническую интеллигенцию, но потом сделал их своими вечными жертвами и вечными оппонентами (а ведь раскопавший все это в "Петре и Алексее" и "Мече революции" Мережковский - тоже петербуржец, кстати), можно или забыться в столице и деревне недалеко от Лариных, или вступить в безнадежную диссидентскую борьбу: "Добро, строитель чудотворный! Ужо тебе!" - и сойти с ума, или пойти на виселицу или в рудники, как Рылеев и Пущин.

Впрочем, и с забвением не очень получается. По Пушкину и по Любимову, убийство Ленского - типичный русский жест. Англичанин в несчастье стреляется сам, а русский джентльмен хочет застрелить другого. И у Пушкина, и у Лермонтова ведь тоже возникнет желание всадить пулю в Дантеса и Мартынова. Но поэты не годятся в убийцы. Выжить могли Печорин и Онегин, но не их создатели. Поэтам дано безвременно умирать, но не своевременно убивать. У них не получается стрелять первыми.

И с любовью тоже проблемы, как в жизни, так и в романе. Пушкину любовь стоила смертельного выстрела на Черной Речке. У бедного Евгения Парашу унесла Нева. У богатого ничего не могло получиться с наивной деревенской дурочкой Татьяной. Еще не могло. И не получилось с мыслящей и страдающей светской дамой, зрелой и умной женщиной, обретающей личность через разочарование и несчастную любовь. Уже не могло получиться.

"Евгений Онегин" - роман о великих несчастьях, тщетных попытках забыться в тени Медного всадника и о великой печали Творца, которому не дано внести гармонию в вымышленный мир и ее обрести в мире реальном. И тот, кто сочтет любимовского "Онегина" рок-оперой, пусть вспомнит, чем кончается опера "Иисус Христос" - суперзвезда". Распятием она кончается, как и "Евгений Онегин", "Медный всадник", "Капитанская дочка", "Борис Годунов" и пушкинская жизнь, которая вся прошла под николаевские барабаны, под вечную картину Серебряного петербургского века: "Здесь всегда по квадрату на рассвете полки. От Синода - к Сенату, как четыре строки".

Куда уйти от Сенатской площади? Евгений-клерк вышел на нее и погиб. Онегин бежал куда подальше. Пушкин до нее не доехал, а потом от этой дилеммы попытался уйти. Всю жизнь он пытался добыть иностранный паспорт и бежать из-под копыт Медного всадника. Он просил Жуковского, просил отца, просил царя. Он пытался подделать себе смертельный диагноз. Но не тут-то было. Его не выпустили. Пушкин жил и умер "невыездным". Кому это понять, как не нам. За нами тоже гоняется памятник, жаждущий вернуться на постамент и к "трудовой деятельности". Медный Всадник и Железный Феликс - родня. Они оба жаждут нашей крови или нашей покорности.

Пушкину не суждено было уйти. Он отчаялся, женился, растил детей. Вот тут-то его и достали.

И все-таки Пушкина ждала награда. Даже две. Памятник на Тверской, с 1965 года и до сих пор - место встречи и борьбы диссидентов, и спектакль Любимова "Евгений Онегин". "Счастье - это когда тебя понимают". Так говорит герой одного хорошего оттепельного фильма "Доживем до понедельника". Любимов Пушкина понял. "Кастальский ключ водою вдохновенья в степи мирской изгнанников поит".