Новое время #15, 2000 г.

Валерия Новодворская

Цветы не для букета

Лев Толстой был сначала юным и беспечным государственником, патриотом в мундире, а кончил старым, мудрым диссидентом, которому на государственные приоритеты было просто наплевать. Оттого Владимир Ульянов его и зачислил с ходу в "зеркала русской революции".

Но это было не зеркало, а Зазеркалье. Диссидент с руссоистско-анархическим уклоном, в посконной рубахе распояской, плохо скрывавшей дворянскую гордыню и аристократическое вольнодумство, показал бы Владимиру Ильичу, где раки зимуют, потому что государство Ленина было еще более тяжким и еще более заплесневевшим.

Ленину повезло. Лев Толстой умер при попытке к бегству из истеблишмента, славы, застоя до 1917 года. Если бы они столкнулись на одной узкой тропке красного террора... вспомните, что ответил Толстой американскому корреспонденту, интересовавшемуся, всего ли мэтр добился в жизни и всем ли удовлетворен. Ответ, я думаю, он помнил до смертного часа. Мэтр заявил, что жизнь его оказалась неудачной, потому что он не добился, чтобы его повесили. Корреспондент потерял дар речи, а Толстой спокойно добавил: "Ведь повешение - самая достойная смерть для мужчины, если не считать, конечно, сожжения на костре".

В конце жизни он разошелся с Церковью, пенитенциарной системой, институтом брака, монархией, государством, армией. Но зато сошелся с чеченцами на страницах "Хаджи-Мурата", этого Реквиема по их бесполезной, колючей, грубой, неуместной в рамках современного государства и обреченной свободе. Толстой восхищался "кавказскими пленниками", жизненной силой и смекалкой Жилина, а чеченцы были лишь страшноватой, живописной, сюрреалистической декорацией.

Толстой готов был вместе с СПС воскликнуть, что надо закончить антитеррористическую операцию во имя государственной целостности. Он, пожалуй, повторил бы: "Не смеют, что ли командиры чужие изорвать мундиры о русские штыки?" Правда, у чеченцев никаких мундиров не было. У них были бешметы, черкески, газыри.

Но Толстому повезло больше, чем Лермонтову. Он прожил долгую жизнь и в ее конце утверждает "Хаджи-Муратом", что не надо было это мероприятие и проводить. Да, писатель явно склоняется к Антивоенному комитету. В принципе Лев Толстой преклонных лет разделяет убеждения Анатолия Приставкина, и он мог бы запросто вступить в ПЕН-центр.

Прошло полтора века, а тот, непокорный и неподсудный цивилизации и "порядку" репей, яркий, необычный, красивый, трижды вырванный из земли, перееханный, затоптанный, все еще не сдался. Даже залитый кровью он представляет проблему: его нельзя выкорчевать из земли, в кровь не исколов рук. И еще не факт, что он не успел выпустить облако семян, и они так же мощно и нагло не прорастут, и никаких сил не хватит, никакого стоицизма, чтобы выполоть целую цивилизацию репейников.

Прошло 150 лет, но с горцами те же проблемы: они не годятся для букета. Не годились для букета российско-имперского, советского, веймарско-мстительного - не пригодятся и для ЕС. В Европе не принято дарить вещь, которая понравилась гостю; не принято принимать каждого "кунака", вообще ночевать друг у друга не принято. Не принято укрывать от правосудия другого парижанина, берлинца, лондонца, американца, как укроют горца в Чечне. Горские адаты - кодекс другой планеты. На этой планете приветствуют друг друга словами: "Будь свободен". На этой планете 150 лет одни и те же трудности: вендетта, гражданские распри, присутствие России.

Знаменитый Шамиль был не так-то хорош: взял в заложники семью Хаджи-Мурата, хотел ослепить его сына. Хаджи-Мурат предался русским, спасаясь от Шамиля, да хотел выручить семью, а русские генералы не помогли, вот он и бежал. За то и погиб. Но Россия, пленив Шамиля, перебив тысячи чеченцев, отрубив голову Хаджи-Мурату, осквернив мечети и фонтаны в аулах, не решила проблемы. Ни своей, ни чеченской.

Прошло 150 лет. Мовлади Удугов, может быть, не лучше Шамиля. Какие-то наибы (Ямодаевы, скажем) предались России. Если отрубить им голову за неверность, а Мовлади Удугова взять в ауле Гуниб и послать в Калугу, опять ничего не решится. Надо просто уйти. Они не изменятся, и это понял Толстой. Законы гор будут действовать, пока стоят горы. Они же никому не делают зла: только себе.

Я не знаю, чеченцы или спецслужбы брали в заложники Елену Масюк, но теперь ее репортажи дышат ненавистью к Чечне и даже к Адыгее. Как легко научить ненависти и непониманию.

В сущности, чеченцев надо бы занести в Красную книгу, а Чечню считать заповедником. Они уникальны, на них нельзя охотиться.

Но кое-что и изменилось. 150 лет назад Хаджи-Мурата, воевавшего до того с русскими, после перехода к ним встречали как гостя, дарили часы, водили в театр, платили "суточные". И жил он не в "фильтре", а на частной квартире. И был свободен в пределах крепости. Убивать женщин и детей русская армия не умела, мародеров было поменьше. Но сакли жгли уже тогда и оскверняли мечети и фонтаны. И эта память жила в них 150 лет.

А то, что мы сейчас сделали с ними, будет помниться еще 1500 лет. Наибы, мюриды, их дети, их внуки, их признанные нами президенты и лихие эскадроны приаргунских партизан... Все это, как пущенная в будущее стрела, настигнет Россию в седьмом поколении. Если она, конечно, столько просуществует. А то ведь вновь возникает сюжет для нового А. Амальрика: "Просуществует ли Россия до 2004... 14... 24 года"? С Советским Союзом Андрей ошибся только на 7 лет...

И еще одно отличие века XIX от XXI: в XXI веке нет жалости, того самого главного слова, которое вспоминает немая Сандра из приставкинских "Кукушат".

Хаджи-Мурата пожалели: великий писатель, офицерская жена. Пожалели и Мцыри: хотя бы монахи пожалели. А кто пожалеет чеченских мальчиков, которые прямо после 10-го, 9-го, 8-го класса брали винтовку и шли мстить федералам за отца или старшего брата?

А самый яркий момент на выборах - это автобусы с продовольственными подарками, подогнанные к голодным беженским лагерям в Ингушетии. Автобусы стояли до часа. И уехали. Ни один чеченец не согласился голосовать. Так что если какой-то цветок не годится в венок, букет или салат, не надо его выкорчевывать. Может быть, он уникален.