Новое время #13, 2000 г.

Валерия Новодворская

От гения - злодейству

Юрий Петрович Любимов ознаменовал очередной мрак, павший на новейшую российскую историю, сгустком мрака из старинной, зловещей, позолоченной истории английской. Собственно, это был ответ. Черная стрела. "Четыре я стрелы пущу, и четверым я отомщу, злодеям гнусным четверым, старинным недругам моим".

Брежневу предназначался "Дом на набережной". Страна глохла от удушья, но только диссидентам. Таганке и Владимиру Высоцкому дано было ощутить и выкрикнуть, что "ужас режет души напополам". А их SOS не к кому было обращать. Кто бы стал их спасать? Равнодушный, совершенный, прекрасный, как всякая вещь в себе (вещь заманчивая, драгоценная, чужая), Запад? Задушенный и затравленный Восток? Гипотетические инопланетяне, красивые и мудрые, как Боги, и грустные, как жители Земли? .

Достоевский знал, что человеку надо хоть куда-то пойти. Вот мы и шли на Таганку. Больше идти было некуда. Нам казалось, что мы защищаем Любимова. Ему казалось, что он защищает нас. Вместе было не так страшно. Страшно становилось на улице, где "в ночь автомобили на нетопырьих мечутся крылах". Черные автомобили Лубянки. Мы не были посторонними, мы были с Таганки, мы ненавидели Лубянку, и это было, пожалуй, наше единственное общее Credo.

Поистине многополюсный мир возник в конце 60-х в Москве. Таганка и Лубянка, Гор-Озирис и Сет, Ормузд и Ариман. Две вещи несовместные.

Суслову была посвящена другая стрела: отвязанный, антиидеологический, веселый и дерзкий спектакль "О том, как господин Мокинпотт от своих несчастий избавился". Рецепт был еретический: не читать советских газет, хотя у Петера Вайса были, конечно, немецкие.

Андропов получил свою долю: черного "Гамлета", самого мрачного из всех, Гамлета на фоне "железного занавеса", главного элемента декорации и времени.

Юрий Любимов вернулся не к лаврам и не к подснежникам. Вместо подснежников или на худой конец фиалок по средам у него в театре на большей половине, выплаканной, выстраданной, с трудом построенной, завелись красные гвоздики, то есть коммунисты с Губенко во главе, которые повадились осквернять театр своими "мероприятиями". Странно, что Зло не отдалилось, а приблизилось. Оно не ездило на автомобилях, оно гоготало и глумилось за стенкой, оно ходило по театру пешком.

Любимов знал, что нас ждет. Переменка его не разоружала. И "Марат-сад", и "Доктор Живаго", и "Годунов" - все это были не жаворонки, а вороны. У нас были иллюзии, у Таганки - нет. Свальный грех постсоветского мира, когда на одной территории вынуждены были копошиться буревестники либерализма и советские могильные черви из КПСС и КГБ, должен был закончиться неким Всемирным потопом.

И вот оно произошло, и в знак беды, знак возврата Юрия Любимова вызвали через президентскую администрацию на смотрины Владимира Путина, не только соискателя, но уже без пяти минут лауреата.

Он мог бы не пойти. Но он пошел. Он хотел увидеть, как время сползает назад. Ему, как художнику, это было интересно. Контакт Таганки и Лубянки прошел неплодотворно. Выдвижение Лубянки не было санкционировано Таганкой. Подписи Юрия Любимова под челобитной нет. Ему за 80 лет. Он видел все и ко всему готов. Он приехал обратно и стал заканчивать шекспировские "Хроники", оперяя их, как последнюю, самую черную стрелу, горечью, злостью, пониманием, тоской и бессильной ненавистью. Это и был его ответ на вопрос Старой площади и нового Кремля.

Шекспир, со своими Генрихами, четными и нечетными, со своими Ричардами, изменниками и заговорщиками, писал о власти беззакония, стремящейся к власти беспредела. Писал о войне, где только у побежденных есть шансы на моральную победу. "Убийство - это привычка", - говаривал Эркюль Пуаро.

Стоит Генриху или Ричарду решиться устранить опасного врага, как кровь заливает трон, потому что враги плодятся во множестве, а адъютанты, помогающие с ними покончить, - в геометрической прогрессии, и рано или поздно успешный адъютант, временщик, занимает место своего патрона.

Два Генриха, два Ричарда. Перекресток. Первый по времени Генрих благостно отрекается, решив, что за него кто-то обязан расхлебывать кашу, которую он заварил. А этой кашей обожгутся многие... А преемники торопят с отречением, с отставкой, с капитуляцией. Темп ускоряется, действие спрессовывается. Войны - уже по квадратам, без видимой цели. Не войны, а глубокие зачистки. Репрессии перестают быть штучными, персонифицированными. Не репрессии, а депортации. На всякий случай. Геноцид.

Ричард III наверняка думал, что у Ланкастеров все - потенциальные боевики, а мирных жителей совсем нет. Он тоже, по совету Доренко, хотел окончить войну за две недели, а не тянуть резину годами. Кларенс, возражающие соратники, два маленьких племянника...

И уже не понятно, с какого Генриха началось, каким Ричардом закончилось - все они сплелись в один сплошной клубок подлостей. Ни веры, ни верности, ни чести... Одна только политическая конъюнктура.

Утилитарная, окровавленная политика, жульнический покер, где туза всегда имеют про черный день в рукаве... Похоже, шекспировские герои этого эпоса были все сплошь прагматики... Война Алой и Белой Розы, террор Тюдоров - Генриха VIII и Марии Кровавой, - это душная жизнь двора, тауэрская, вестминстерская, кремлевская...

И ничего нет, кроме власти и рек крови, лакеев в сане герцогов и тронных залов.

Правда, за гранью шекспировской Ойкумены была Великая хартия вольностей. Действовала Палата общин. Вольничали иомены: им до придворных интриг и дела не было.

У шекспировской власти - локальная площадка для злодейства. У российской же - арена во всю страну.

Шекспировские "Хроники" - последняя черная стрела; черная стрела, которой гений отвечает на злодейства.

"Они черны, и до конца вонзятся в черные сердца. Они без промаха летят и никого не пощадят". Ни царя, ни псаря, ни пресс-секретаря. Черная стрела посильнее черного пиара.

Нам не о чем печалиться. У нас война Алой и Коричневой Розы + эпоха "единства" и единоначалия по методу Тюдоров.

Но наши гении не пишут на монархов доносы в угрюмых кельях. Они играют их в театрах, а нам остается их проповедовать на кровлях. Кстати, с кровли виднее, не двинулся ли некий мифический лес на кремлевский холм, как в "Макбете". Были бы иомены - а остальное все приложится.