Новое время #23, 1999 г.

Валерия Новодворская

Холодный ключ забвенья

В маленьких парижских театриках гениальные художники создают не нужные народу спектакли. Что-то похожее происходит и у нас. И очень мрачное. Чуют что-то художники, догадываются, что наш легкомысленный променад по демократии с коммунистами под ручку не кончится добром.

В театре на Покровке Андрей Крымов ставит юбилейный пушкинский спектакль. И называет его "Карантин". И полтора часа показывает талантливую крамолу. Черный алмаз, черный обелиск, черные дыры в пушкинистике.

На полу осенние листья, в которые пытается зарыться Пушкин. Бог ты мой! Он не любил осень. Он переживал осень.

Он дожил до осени, до холодного ключа забвенья, вытекающего из Кастальского. А.Крымов ничего не добавил от себя. Он набрал печальные слова Пушкина, нанизал их на веревку, которой перегорожена сцена и за которой поэта держит тот самый народ, который якобы его любил. Вяжет, изолирует, водит на этой веревке, как больного, угрюмого, умного, но умеющего ломаться медведя. Карантин. И уж, конечно, не от холеры или чумы. А от несчастного поэта, бациллоносителя, рассадника свободы. Морока с ним одна.

И я подумала: а почему знаменитые репинско-некрасовские бурлаки - социалистический реализм, а не аллегория?

Интеллектуалы России, ее реформаторы, которые тащат страну на веревке, тяжко тащат, безнадежно, без пункта назначения, на Запад, чем не бурлаки? Крымов показывает нам эту трагедию: вытаскивание России по найму совести, веревку на усталых пушкинских плечах. Пушкин - не херувим, не кудрявый козленок, взбрыкивающий от избытка сил. Нет, у него, у усталого, озлобленного демиурга, кончилось время игры. Кастальский ключ выпит досуха. На повестке дня холодный ключ забвенья.

На сцене появляется парочка Гоголей и решительно заявляет: "Пушкин - это наше все. Это все наше!" Экспроприаторы. Претендуют на наследие. Шьют себе гоголевскую шинель из пушкинского сюртука.

Потом являются Дамы. С теми же фразами и кучей претензий. И, кажется, уже одна на сносях. И удивительно похожи все эти леди на интердевочек. Но знатная леди и Джуди О'Грэди во всех отношеньях равны.

Пушкина швыряют на мокрую листву. В сущности, ему не оставляют ничего своего. Все разбирают на сувениры. На цитаты, народничество, государственный подход, революционность. Потом приходят Дамы и требуют свою долю. Как в той притче, с которой начинается спектакль: о том, как индейцы преследуют лосей. Медленно, неумолимо, неотступно, и хотя лоси способны быстро бегать, упорные, неумолимые тихоходы настигают их.

Поэты воспаряют. Но это не поможет. Народ, государство, шпики не торопятся, но настигают почти всех. Мандельштама, Цветаеву, Ахматову, Бродского, который так натерпелся, что на Васильевский остров не пришел умирать. Предпочел Венецию. Да, здесь неуютно и после смерти.

Словом, Пушкин мог бы у другого народа, в других исторических обстоятельствах претендовать на памятник нерукотворный и на присыпанную песочком народную тропу. Но только не здесь, не у нас. На сцене, в сущности, камера. За веревкой, с подстилкой из листьев. С надзирателями: народом, Бенкендорфом, Белой Королевой Натали вместе с обязательным Белым Кавалергардом Дантесом. Белая Смерть: в вихре вальса, мазурок, менуэтов. Нагрузка. У поэта был выбор. И здесь же цена такого выбора. Поэт ходит с шапкой по кругу, просит денег. Деньги может дать государь. И давал: деньги, синекуры, жалованье. Догнали лося. Куда уйдешь от милости и от милостыни? От немилости хоть в Сибирь можно попасть.

А почему все-таки народ? Вяжет, пихает, гоняет, чуть ли не бьет поэта. Разве такое могло быть? Ведь это все власть, Николай и Бенкендорф. Да нет. Это все биомасса, из которой можно что угодно месить, мягкий матрас, в который можно бить хоть кирпичом - а он только на погоны и дубинки и реагирует. Народ, словом. Обожающий царей, свергающий царей, но неизменно ненавидящий реформаторов.

Страшно, когда Пушкин, которого догнали, сжигает крамольную главу "Евгения Онегина" на железном листе. Но еще страшнее эти бабы и мужики, эти солдаты в красных шапках, натягивающие перед ним веревку. Сажающие его: в карантин, ссылку, концлагерь.

Вот отношения, которые тепло и благодарно связывают народ с Юрием Крижаничем, Василием Голицыным, Сильвестром и Адашевым, Радищевым, Сперанским, Дмитрием Голицыным из "заговора верховников", Михайлой Луниным, Петром Столыпиным, Бурбулисом, Чубайсом и Гайдаром!

Поэтому спектакль предлагает такому народу другой памятник. На табуретке стоит Иосиф Виссарионович и декламирует: "Я памятник воздвиг себе нерукотворный. К нему не зарастет народная тропа". Драконы делают свой народ памятником себе. И тропа не зарастает. Они идут с портретами, красными флагами, вилами, каменьями, автоматами. В 1991-м, в 1993-м, далее - везде. Сталин сделал себе памятником всю эту страну.

А Пушкины "околевают где-нибудь в карантине". На выбор: или удушат медленно, обиняками, или быстро, на эшафоте. Спешите в театр на Покровке. За оставшийся год жизни, до президентских выборов, надо успеть это посмотреть. Выбрать. Понять. Может быть, наконец, ощетиниться.