Новое время #22, 1999 г.

Валерия Новодворская

Открыт паноптикум печальный

Александр Сергеевич не очень-то лез за словом в карман и не извинялся, когда ему на ногу наступали, поэтому у меня есть почти стопроцентная уверенность в том, что со всеми этими юбилеями он хотел бы нас послать. Особенно когда какой-нибудь критик или политик начинает умиляться его народностью. Эти две главные ипостаси народа: беспокойство о том, чтобы не остаться без царя, и вечное безмолвие в минуты, когда требуется самостоятельное решение, - и были "заявлены" Пушкиным здраво, холодно, безнадежно и преждевременно, задолго до всех диссидентов, западников, реформаторов и Института экономики переходного периода.

В сущности, добрый царь мог бы и ему послать доктора, и его объявить психом, как Чаадаева. Но здесь монарх удержался. Все-таки не ЦК КПСС. Двое помешанных инакомыслящих - это уже был перебор. Пришлось бы строить психушку, заводить институт Сербского, вводить карательную медицину.

И не обольщайтесь перепиской-спором Чаадаева и Пушкина, где последний как бы адвокат дьявола. То есть народа. Пушкин, пока не понял безнадежность проекта, пытался уехать из России. Вернее, бежать. Потому что все понял про нее. Он грозил, умолял, симулировал смертельные диагнозы, вызвал неудовольствие сановных, примирившихся с этим миром, служилых друзей: Горчакова, Жуковского. Паспорта не давали, а захватить самолет не представлялось возможным. В нелегалы-эмигранты Пушкин тоже не годился. Это означало униженность, а он так старался сохранить достоинство в своей рабской стране.

Он бродил по Одессе, стоял на берегу, писал о стихии... Наверное, ждал шхуну "Корвет" с алыми парусами. Чтобы увезла от страшной страны. В этой стране все было чужим: цари и их администрация, народ, оппозиция, даже снег. Это у Евтушенко успокоительные белые снеги внушают ему любовь к "Пушкину и Стеньке". А у Пушкина снег - сонмище бесов, с визгом и воем летящих под мрачными небесами.

Российская история ведома бесом, оттого она и кружит по сторонам. Гениальность - это послание почище Нострадамуса. Расшифровывать Пушкина не проще, чем Розеттский камень. И дело кончилось тем, что он не смог нас послать. Мы его послали: в президиумы, на площади, в учебники. Представляю себе его презрительную ухмылку, когда о нем лил слезы двор. А что должен был испытывать он, такой легкий и свободный, когда ему устроили юбилей на крови: в 1937 году?

Пушкин, после прикормленных и довольных жизнью Державина и Жуковского, впервые возжаждал независимости. Но ее не было для него и ни для кого не будет впредь. Пушкину суждено было прокладывать лыжню туда, где не прикармливают, а подкармливают, где пускают на бал, подбрасывают синекуру, где денег ровно столько, чтобы ощутить свое вечное безденежье, где дают, как подачку, камер-юнкерский мундир (как орден какой-нибудь четвертой степени Юрию Любимову или Марку Захарову, приберегая степени более высокие партийным функционерам из "бывших", спикерам и чиновникам высшего разбора).

Ему суждено было примерить шутовской колпак, и это могло бы кончиться шутовством от сочетания светскости и свободы (а безмерный, на вечность, талант, тогда мало кого волновал), если бы не кончилось смертью.

Он мечтал раньше бежать в другую жизнь, чтобы не писать "Полтаву" и не пинать поверженных поляков, и ускользнуть от века с его заблуждениями.

Но в жизнь дороги не было, и он убежал от них от всех - в смерть. Туда, на снег, на Черную речку. Больше некуда было бежать. Он чувствовал и знал: его употребляют, переваривают и тогда, когда грозят пальцем, и когда Царь набивается в личные цензоры. Для аристократа у Пушкина было слишком много рефлексии и ума. Он был интеллигент. Жаворонок со своей щемящей песенкой в небесах. Его обязательно должны были сбить камнем или заставить ходить по земле.

То, что Пушкин - антисоветчик, мне объяснили гэбисты. Достаточно было пустить на листовки "Любви, надежды, тихой славы... да с обломками самовластья в конце" на 10-летний юбилей Дня прав человека, 10 декабря 1986 года, чтобы обеспечить себе 3-месячный арест. О, сколько раз мимо бронзового Пушкина тащили диссидентов!

Я удивляюсь, что Пушкина не тащили следом за нами: он же всегда стоял там без шапки и с подозрительными стихами на постаменте. "Восславить свободу", "призывать к падшим милость" - да это же чистая 70-я статья. Я привыкла считать его одним из наших, и ужасные стихи "О чем шумите вы, народные витии" я воспринимала, как удар, так, как сегодня воспринимаю выпады Гайдара и Чубайса в адрес НАТО, воюющего худо-бедно с Милошевичем.

Он всегда знал, что здесь нельзя жить. Закоренелый западник, предтеча реформ, насмешник, нонконформист. "Домик в Коломне" и "Медный всадник" - это не о малых сих. Это еще до гоголевской шинели. Ни Парашу, ни Наташу нельзя было успокоить, и можно было сразу лезть на крышу, На коня Петра, потому что Россия вечно выходит из берегов. Страсти народа, бессмысленные и беспощадные, смывшие Машу и Петрушу; страсти власти, ее холодные объятия, ее мертвый оскал... "Кумир на бронзовом коне" - с XIX по XXI век - такова она, российская власть. И если начнет кто-то (хотя бы и великий поэт) с ней пикироваться, то непременно услышишь "тяжело-звонкое скаканье по потрясенной мостовой". На Евгениев ей плевать, и на их "ужо тебе!" - тоже. А вот на Александра Сергеевича копыт не жалко.

Опять-таки некуда было бежать, кроме Черной речки. Еще имеют обыкновение спрашивать и копаться: а чего это Пушкину не хватило, чтобы пойти на Сенатскую площадь? Могу предложить свою версию: глупости не хватило, и наивности, и слепоты, и исторической безграмотности. Он знал народ, не уважал его и не мог питать иллюзий. И никуда он не торопился, разве что надерзить царю. Но Николай был не Брежнев и не Андропов: карал не за Слово, а за Дело.

Мне очень жаль Пушкина, вольнодумца, самоубийцу, изгоя, которого эта страна в юбилейный вечер опять "запихнет, как шапку, в рукав". И употребит. Как захочет. Но я ничем не могу помочь. Так что пусть попрыгают вокруг памятников и книжек: мертвым не больно. Особенно когда от них требуется одно: смирно сидеть в музее восковых фигур.