Новое время #19, 1999 г.

Валерия Новодворская

В Аркашиной квартире живут чужие люди...

Марк Розовский стоял у колыбели злого и резвого студенческого театра "Наш дом". Мы ходили к нему в середине 60-х в бесконечные застойные зимы, в университет на Моховой, в крошечный театрик, который долго и нудно отбирала в наши дни Православная Церковь, дабы устроить часовню прямо в университете и поставить студентов на молитву. У Марка Розовского они занимались совсем другим. Студенты не должны молиться, они должны иронизировать, сомневаться и ниспровергать. Это они и делали.

В "Сказании о царе Максе-Емельяне", где начал блистать молодой филиппенко, очень убедительно в роли Смерти доказывавший, что Аники-воины (из летописей и из газет, бравшие Муром и Тверь, а также Прагу и Будапешт) тоже смертны и что неправое дело (война) наказуемо.

В филигранно подобранных Вечерах смеха, где смеялись над российской историей, напыщенной, надутой, в повойнике и шлафроке, которые она принимала за выходной или даже выездной костюм.

"Сатира отцов", "Русская сатира", подаренная нам ядовитым пером А.К.Толстого, оказывалась точь-в-точь про нас в "Сне Попова". Лазоревый полковник был прирожденным гэбульником. Министр был будущим перестроечным демагогом, явно школы Э.Шеварднадзе. А пытки, падение человека, отступничество, трусость, страх - это универсально в России. И доносы на нескольких листах.

А.К.Толстой для зимы 67-го был вполне эзоповым языком. Русская литература, уже пережившая все положенные ей на веку неприятности (штрафы, дело Радищева, закрытие запрещенных газет, цензуру), протягивала свою великодушную страницу помощи преступной советской действительности. Историческое, из гроба, обличение особенно эффектно. Приятно, когда является Командор и спрашивает современников, не звали ли они его на ужин. Звали, вестимо. Трусили, лгали, сексотили, делали карьеру. И когда почти еще не было самиздата, являлась русская литература, брала советского человека, как кутенка, за шкирку и тыкала его невинную мордочку в лужицу, которую КГБ, естественно, и не думал за ним подтирать. КГБ становился в позу и заявлял: "Разве я сторож сексоту моему?"

Жалкое человеческое вторсырье, так "приложенное" в "Сне Попова", не было нужно палачам. Сломали, употребили, выбросили и пошли дальше. Вербовать следующего.

Марк Розовский из тех режиссеров, которые вправе воскликнуть в адрес своей собственной страны: "И не уйдешь ты от суда мирского, как не уйдешь от Божьего суда". В кельях маленьких театриков, от одного угла Никитской до другого, он писал на Родину очень смешные в деталях и угрюмые по существу доносы.

Марк Розовский был крестным, над колыбелью. Он вместе с Юрием Любимовым вынянчил театральную горькую сатиру. Келья была двухместная. Купе.

Тогда еще ничего не было, мели безнадежные белые снеги, заметали следы.

Но вот чудом наступила незаслуженная оттепель, искусственное лето. А сейчас оно почти на исходе, кружатся листья, все, кто может и хочет, с карканьем строятся в шеренги и улетают на ПМЖ в теплые края.

Тогда не было ничего; сейчас все кончается. Холодный и гневный смех Марка Розовского с нами, от колыбели до погоста.

В его крошечном театрике идет спектакль "Песни нашей коммуналки". Песни нашего барака. Песни нашего лагеря.

Страна, выросшая в коммуналках, имеет собственный пафос и собственные претензии. И даже собственную апологетику. Это играет Марк Розовский: Их апологетику, Их самодовольство, Их претензии на человеческий облик.

Перед спектаклем зрителям наливают водки и дают кусочек черного хлеба. Как покойнику ставят на поминках. Все верно. У "совков" из бывших коммуналок - праздник. А к Марку Розовскому чужие не ходят. Ходят демократы, либералы, западники.

Рядом со мной сидели Андрей Козырев, -Егор Гайдар, Константин Боровой. "Совки" из спектакля празднуют наши поминки. Они не ошибаются, теперь уже скоро, а при коммунистах водки не достанешь, так что можно авансом.

Торжествующий "совок" показывает, как он жил. Он не тужил, сочинял анекдоты, исполнял рабские обязанности и мылся по очереди под краном в кухне. По сути, вся культура "совка" - плебейское, бьющее в нос хамство. И банальности. И блатные мотивы. И рыбалка. И посиделки. И холопство восторга перед земным начальством.

О, как это страшно у Марка Розовского! Страшно именно своей идиотической невинностью. Они глодали черствую корку, а пели, с жалкими потугами на иронию, о своей осетрине, своем особняке и жене - "простой бабе из ЦК".

И это - как ценный приз, как отличие.

На сцене даже ловили на крючок воблу. "Совок" инстинктивно чувствовал, что он всегда на крючке, что он попался навеки, и его подсознание старалось выместить обиду на невинных ершах.

"Совок" был весел, как птичка, и даже чудом усвоенный тюремный фольклор ("Я помню тот ванинский порт" и "По тундре, по железной дороге мчится поезд "Ленинград - Воркута"} настроения им не портил. Как Ивану Денисовичу, по Солженицыну - новому Платону Каратаеву, русскому умельцу, по нашему опыту, - на все согласному, гениально приспособленному "совку", который не убивал, не доносил, но исполнял повинности.

Песни нашего концлагеря, чисто домашние, не официозные, полны оптимизма и соглашательства. Их "ванинский порт" вошел в обойму блатной романтики. Они, наши "совки", охотно позируют в телогрейках. У них есть частушки про Гитлера, но нет про Сталина. Их производственная тема - художественный марксизм из серии "И девчонки к новоселью подарили нам трюмо".

Они победили. Они развалили все. Европа высылает, депортирует назад идеологию наших коммуналок, которые чуть было не втерлись в доверие.

Марк Розовский держит руку на пульсе. Он спрашивает у зрителей, кто из них живет в коммуналках. Оказывается, не живет никто. Но что толку? Коммуналки живут в нас.

И они еще почитают себя правыми. "Все это оплатили любовью мы и кровью"... Маленький народец из хрущоб любит эпос и при жизни приглядывает себе монумент. Кровь, пролитая в чужих войнах, во благо тиранов. Потому что ни одной своей, общей войны с коммунистами у человека быть не может. Так же, как общего мира. Так же, как общего Отечества.

Мало убить в себе Дракона, оккупанта, солдафона. Надо убить в себе коммуналку. Убить ненавистью и отречением. Презреть. В Аркашиной квартире всегда жили чужие нам люди. Чужие люди в чужих квартирах.