Новое время #9, 1999 г.

Валерия Новодворская

Номер из лагерной самодеятельности

Шарашка была всегда. Везде, где учтивая и дальновидная власть жалует интеллектуалам ордена, чины, грамоты, пенсионы и прячет их в свою раззолоченную табакерку, где они и сочиняют свои симфонии, поэмы и трактаты, возникает некий намек на шарашку. В шарашке прошла жизнь Пушкина, и уж здесь мы узнали про шарашку все, задолго до Любимова и Солженицына. А узнали мы про нее самое страшное: из нее некуда идти. На улицу? Извольте! Зовите Русь к топору! Бегайте от Петербурга до Москвы и обратно! На улице вас ждет русский бунт, бессмысленный и беспощадный. И такая шарага (от Пугачева до Макашова), что шарашка покажется вам утраченным раем. Власть умна и ласкает своих художников. И чем дальше, тем умнее. Требует уже только одного: не возникать. Хотя бы не ходить на Сенатскую площадь. А если и говорить истину, то желательно царям. И желательно с улыбкой, потому что хмурая рожа в светском обществе прямо-таки недопустима.

Пушкин терзался и искал смерти не напрасно. Терзался не только за себя, но и за все будущие комитеты Защиты Гласности от... Он, похоже, понял все, и знание это вошло занозой в его будущие гранит и мрамор. Камер-юнкерский мундир, синекура историка, Натали, балы и приемы, посмертная оплата долгов - все от него, даже высочайшая цензура, вроде под наркозом, кто откажется, ведь лестно!

А по Сенатской площади бегать просто глупо, тем паче что по дороге то заяц, то черная кошка. Вот и опоздал, в чем его уличил Дмитрий Мережковский, не простивший бедному поэту его революционной нерадивости.

Шарашка давит одним фактом своего существования. Давит и выжимает из горла, наступив на него, то "Полтаву", то "О чем шумите вы, народные витии", то этот манифест ошарашенных расконвойкой интеллектуалов: "Нет, я не льстец, когда царю хвалу свободную слагаю, я смело чувства выражаю, языком сердца говорю".

Конечно, "В круге первом" поставил ко дню рождения Александра Исаевича Солженицына Юрий Любимов. Кому же еще охота так ковыряться в язвах наших и ранах, лезть под гноище, на котором мы все еще сидим, и оно, кажется, единственная основа нашей иллюзорной демократии. Солженицына в Москве ставили трижды. Во МХАТе у Олега Ефремова - честный самиздат, "Республика труда", ("Олень и шалашовка"), эпизод будущего "Архипелага", его кочка.

Затем неуклюжая попытка Малого театра - "Пир победителей". Единственная, первая и последняя победа Советов, самоуверенные офицеры-армейцы в борьбе с особистами. Хмельная советская мечта юного капитана-артиллериста, героя войны Солженицына: милитаризм с человеческим лицом, братание РОА и Советской Армии (хотя бы на личном уровне), победа над Гитлером как преамбула к победе над Сталиным. И вот Любимов с его "Шарашкой". Там, в кругах, нет соучастия. Куда уж тебя определит высший трибунал. В девятый кругли, в шестой, или в первый. В предбанник. Но это по Данте.

А в "Шарашке" кружок попрохладнее надо заслужить. Честным трудом. Загладить вину перед Родиной. Народом. Генсеком. Президентом. Премьером.

Для юбилейного спектакля выбор двусмысленный. Белый круг (тот самый, первый). Потому белый, что Безмолвие - оно всегда Белое, а ведь Джек Лондон еще ничего не знал о российском лесоповале в российских вечных снегах, где зима длится 9 месяцев. И идет этот белый круг через зрительный зал, и играются на нем самые значительные эпизоды.

"Шарашка" не в книге, не на сцене. Она всюду. И не только в нас, грешных, но и в авторе. "Письмо вождям" в глухую морозную брежневскую пору - это вполне формальный, даже почтительный рапорт начальству об улучшении шарашки, об ее "оптимизации".

А взять спецвагон в спецпоезде и спецохрану по возвращении и проехать по России, взять у нее, у власти, - это вполне шарашечный прием. Спрашивает же в спектакле Маршал, что надо руководству сделать, чтобы "было скорее готово". Взять у классического золотого идола с изумрудными глазами. Но идол уже не тот, потертый, изумруды коммунисты повыковыряли. Центр власти, кажется, больше не в Кремле, поэтому можно орден Андрея Первозванного и не брать. Нет власти - нет и шарашки. Бесхозные интеллигенты тоскливо озираются.

Все персонажи в нижнем белье, как для расстрела. В принципе расстрел уже состоялся: они по ту сторону зомби системы, ее полупроводники, они продлевают ей жизнь, создают прослушивающие устройства. Сам Солженицын работал над этим в Марфине. Сам и написал. И сейчас работает на них же, на своих персонажей в погонах: книгой "Россия в обвале", где обвалом оказывается наше время, пытавшееся выползти из-под коммунизма, и где Гайдар и Чубайс - настоящие супостаты; демонстративным дистанцированием от демократов; демонстративным отказом хоть как-то противостоять красному реваншу. Не получить бы награду, альтернативную ельцинскому ордену, - и из чьих рук?

А в шарашке не задают вопросов. 20 граммов масла, яйцо, стакан сметаны - и к употреблению интеллектуал готов! Или баночка икры, батончик колбаски, поездка в Европу, дача, "Волга" - вот цена физикам-ядерщикам, делавшим Бомбу или Истребитель, идеологической хозобслуге, журналистам, референтам - всем, кто не плюнул и не ушел, как Глеб Нержин, на этап или не продал бесплатно американцам козни советской разведки (первую Бомбу укравшей), как Иннокентий Володин.

Мы все прошли через шарашки, и наши наследники впитали с молоком лагерных "мамок": "Жди у моря погоды. Бойся высунуться, ("залупаться"). Проси - авось дадут".

Страна, где интеллигенция родом из шарашки, шарашку и построит. Разве что вместо сметаны долларов дадут".

Даже наша гордость - академик Сахаров - тоже оттуда. Даже совесть наша из шарашки! Большевики рассудили верно: одних кормили до Гамбурга на "философском пароходе", других прикармливали в КУБУ, первой литературной шарашке.

А все это выдумал он, вкрадчивый, сиплый, в мягкой курточке, сыгранный Любимовым Сталин! Мы - его сны. Его нет, а мы остались, как воспоминание, как цветы, возложенные к монументам и мавзолеям. Все идет к тому, чего он хотел. А сопротивляются здесь, как Володин, - голые, в узком ящике-гробе, сжигаемые огромной лампой. Обреченные и беспомощные.

Вот будет потеха, когда все вернется вспять и выяснится, что мы все сидели по шарашкам: Чубайс - в PAO "ЕЭС", Гайдар - у себя в институте, журналисты - в ведомственных газетах и журналах под эгидой независимых спецслужб, а Юрий Любимов старался в лагерной самодеятельности!