Новое время #5, 1999 г.

Валерия Новодворская

Дыма отечества без огня не бывает

Не один Рублев создавал "Троицу". В русской литературе вообще все троично. Рублев не лез в теорию, и правильно делал: Аввакум до сруба дотеоретизировался, Радищев - до крепости и ссылки, Михаил Лунин и вовсе до каторги - пока в камере не удавили.

А на практике и у Рублева, и у асов русской литературы получалось так: смотришь, парень идет, по виду точно из ДемРоссии, агитирует, лезет на танки, а за ним целая фракция - 12 человек - катит; и четверо с листовками: ну там Матфей, Иоанн, знакомое дело. Кончается все плохо, и не из-за какого-то несчастного случая, а по политическим мотивам. Фарисеи, конечно, выражают сомнение. Прокуратор говорит; что дело темное. А оказывается, что за парнем стоял сам Всевышний, и листовки не с потолка взялись, а из ноосферы, а за Всевышним - что-то еще, бесплотное, неощутимое... Вечная Истина - Дух Святой. И получается Троица. А начинается она с того босого парня, всем знакомого, с которым можно было выпить, закусить, которого никто и не считал ни святым, ни героем до той самой ночи в Гефсиманском саду, до той Голгофы, где казнили многих, но по политическим мотивам - только его...

Вот так и у нас в "Ленкоме". Сначала Марк Захаров поставил Чехова. "Чайку". Такая проза! Прямо быт Как у всех. С водкой, с бранью, с адюльтерами. Но что-то просвечивало, поднималось со дна, и оказывалось, что эта жалкая жизнь - первая и последняя, что дальше у России ничего нет вообще. Провал.

Потом Марк Захаров поставил Достоевского. Это уже спелеология, спуск в бездну страстей человеческих, страшных и нечистых, разносящих в клочья мир людей, на милость осенним дождям и злым ветрам. "Игрок" Марка Захарова -это исповедь и летопись идейного наркомана. Но за дверью, которую он захлопывает, остаются люди (Полина и бабушка, например), которые зовут; протягивают руки, готовы спасти.

Но вот Марк Захаров возжаждал совершенства и положил свой последний кирпич, и вот мы замурованы окончательно, даже без бочонка амонтильядо. Тьма. Удушье. Конец. Катаев называет эти последние штрихи и кирпичи: "Алмазный мой венец".

Великий и печальный режиссер, видимо, уже не надеется и на латиноамериканский вариант; на который он когда-то соглашался (вместо красного проекта): какие-то крупицы жизни, лучики солнца, зеленые листики и карнавалы. "Из рыжей Бразилии крейсер в кисейную гавань плывет"... Ишь, разбежались. Не будет не только Бразилии или Мексики, не только Аргентины или Чили (это все партер, ложи). Не будет даже захудалых мест на галерке: Колумбии, Уругвая, Парагвая, Перу.

И Марк Захаров призвал Нину Садур. И они выплеснули на нас Гоголя. Ушатом. "Вся соль из глаз, вся кровь из ран - со скатерти на половицу".

Гоголь - это не начало русской литературы. Гоголь - это не вешалка, это театральный разъезд. Это Гойя "Капричос". Без румяных мах и элегантных герцогов. Гоголь разнимает действительность, будто труп. "Мертвые души" - это не анекдот, не криминальная хроника из обихода "Властилин" и "МММ". Это притча.

Новый русский, западник и либерал Чичиков тихо подрабатывает на Западе контрабандой. Что делать бедному иноземцу в Венеции? Только добывать начальный капитал.

В Италии Чичиков - аферист; а на Руси он - диссидент На той Руси, которую увидел Гоголь, которая была всегда и есть сейчас, чистоплотность, хорошие манеры, западничество, здравый смысл, презрение к толпе, честолюбие, даже стяжательство, не говоря уж о чувстве юмора, - уже диссидентство.

А находит нового Чичикова в Италии Россия: грешная, циничная, разгульная, нежная, отчаявшаяся. Та самая гоголевская Панночка, голос которой, вызывающий у беглецов ностальгию, "звучит колдовской волынкой, зовет голосами бездны". Да, Панночка - ведьма. Но она сказочно хороша, и сколько же паладинов, от Филиппа Колычева и Юрия Крижанича до Гумилева и Каннегиссера, Анатолия Марченко и Юрия Галанскова, сложили за нее голову! На плахе, на дыбе, на колесе... Эта Панночка поставит вас лицом к лицу с Вием, древним русским Фатумом, и от его взгляда вам уже не уйти. Она положит на плечи Чичикову свою белую ножку и обольстит его, и увлечет; и замучит, как Настасья Филипповна - князя Мышкина, и поездит на нем вволю, как каталась родная страна на несчастных российских реформаторах. Но она же несчастна, эта Панночка. Она хочет; чтобы ее отмолили, и не три ночи надо читать над ней Священное Писание, а три миллиона ночей. Она рождает мертвое дитя, ибо живого ей не дано. Россия порождает мертвые души и убивает живые. Ей не дано зачать жизнь. Она зачинает смерть.

Чичиков пытается делать бизнес. А чем здесь промышлять? Мертвыми душами или мертвой водой. Жизнь в России - майя, обман, иллюзия. Железный вихрь, громыхание, бричка, похожая на позорную колесницу, ведущую на эшафот А куда несется птица-тройка? А туда же, куда дикая охота короля Стаха, куда держат путь всадники Апокалипсиса. В ад. Мы все просим дать ответ, а она не дает ответа, а просто захлопывается дверь, как в "Ленкоме". Конвой на этапе ответа не дает И в мертвой степи отдельные кочки, приюты нежити и безумия: спальня сексуального маньяка и извращенца Манилова, чья сусальность - патология и приманка; гнездо глухаря, национал-патриота Собакевича, державника и мракобеса; домишко юрода Плюшкина, этой пародии на протестантскую этику; избушка дурочки Коробочки. Но главное - вечно осажденная, хотя никем не осаждаемая крепость милитариста Ноздрева, сильно похожего и на Варенникова, и на Макашова, и на Терехова, а главное, на Руцкого. Такой Ноздрев идеально подходит для действующей модели советского генерала: одуревший от агрессивности, спеси и водки, видящий врагов под кроватью, готовый отстреливаться от всего человечества, окруженный сонмом призраков, которых он принимает за врагов, хотя это бред его больного сознания.

Ни бизнеса, ни выгоды, ни белого света. Русь - сумасшедший дом, эпопея Чичикова кончается "Записками сумасшедшего". Герой не понимает смысла пыток, которым его подвергают; да и кто в России понимает смысл своих и чужих страданий? Нет искупления, хоть трижды в день иди на Голгофу.

Достоевский веровал, что мы, обратившись в свиней, похороним в себе демонов и кинемся в море, и утонем, а Русь очистится и спасется.

Марк Захаров в это не верует Сколько эпох подряд мы предаемся свинству, сколько веков подряд мы топимся, одержимые демонами, а Русь все гибнет и гибнет

На сцене гигантское колесо сансары, колесо мучительных и гибельных превращений, Колесо судьбы. На нем распят Чичиков - слабая, безвольная жертва, перекати-поле. Но на этом Колесе многодобровольных мучеников. Это Колесо - наша история, наше пыточное Отечество. Под нашей историей горит адский огонь, как под этим колесом сансары. От этого огня и исходит столь любезный Чацкому дым отечества.

Сладкий запах человечины, пиршество для троллей-каннибалов из гоголевского микрокосма.

Любой следующий президент запретит этот спектакль: что Зюганов, что Лебедь, что Лужков. Может; стоит заранее пособирать подписи под письмом протеста?